— Горько… — она закашлялась, капли раствора потекли по подбородку.

— Знаю, — мягко произнес я. — Допей.

Марта сделала ещё три глотка, потом отвернулась, зажмурившись. Я убрал флягу, уложил её голову обратно на траву и сел рядом, наблюдая.

Мак начал действовать через минуту. Дыхание Марты замедлилось, промежутки между вдохами растянулись, и дрожь в теле стала мягче, из судорожной превратившись в тёплое, вялое покачивание, какое бывает у человека, погружающегося в горячую ванну. Лихорадочный румянец побледнел, кожа утратила болезненный блеск, и напряжение в мышцах лица стало отпускать, разглаживая морщинки вокруг глаз и стиснутых губ.

— Вик… — голос тише, медленнее, слова наплывали друг на друга, как круги на воде. — Ты… хороший… я поняла… поняла только сейчас… Такой хороший… Я такая… дура…

Веки её опустились, поднялись, опустились снова. Зрачки сужались, мутный маслянистый блеск отступал, и сквозь него проступали обычные карие глаза Марты, усталые и растерянные.

— Ты… не такой, как они… ты настоящий… я… мне так жаль…

— Спи, — я проговорил, положив ладонь ей на лоб. Кожа под пальцами остывала.

— … полюбила… — прошелестели губы, и рот приоткрылся в полувыдохе, от которого фраза повисла в воздухе недосказанной.

Голова мягко качнулась набок, ресницы сомкнулись, и Марта замерла, погрузившись в сон, глубокий и ровный, как вода в лесном озере.

Я убрал руку с её лба и выдохнул.

Медленно, через стиснутые зубы, выпуская воздух из лёгких тонкой струйкой, пока давление в груди не ослабло. Пальцы мелко подрагивали, послебоевой тремор наконец добрался до рук. Я сжал кулаки, разжал, повторил трижды, загоняя дрожь обратно.

Ладно.

Я поднялся, стянул с себя плащ и укрыл Марту. Кабанья шкура была тяжёлой и тёплой, она укутала девушку от подбородка до щиколоток, и в сгущающихся сумерках Марта выглядела просто спящей, свернувшейся в бурый кокон посреди жухлой травы.

Потом наклонился, подхватил её под колени и лопатки и поднял. Тело Марты обмякло, голова запрокинулась, и тёмные волосы свесились к земле мокрой прядью. Она весила меньше, чем я ожидал, или тренировки последних месяцев наконец дали о себе знать, потому что нести её было вполне терпимо.

Я закинул Марту на плечо, перехватив поудобнее, и двинулся к деревне.

Какой бы змеей-интриганкой ни была эта девица, она точно не заслуживала того, что с ней пытался сделать Дейл.

Шёл я быстро, но осторожно, придерживая спящую на плече одной рукой и выбирая тропу по памяти, потому что сумерки уже загустели до состояния, когда корни и камни сливались с землёй.

Вересковая Падь встретила меня россыпью огней в окнах и запахом печного дыма. Я обошёл деревню по дуге, вдоль ограды, минуя освещённые участки и открытые дворы. Дом Марты стоял ближе к центру, двухэтажная бревенчатая изба с крыльцом, выходящим на улицу, и палисадником, огороженным низким забором из жердей.

Я подошёл со стороны огорода, перемахнул через забор, стараясь не задеть сухие стебли чеснока, торчавшие из грядки, и обогнул дом к крыльцу. Усадил Марту на верхнюю ступеньку, прислонив спиной к перилам. Голова её свесилась на грудь, волосы закрыли лицо тёмной завесой.

Стукнул в дверь один раз. Коротко, сухо, костяшками пальцев по дубовой доске.

Потом отступил за угол дома и присел за поленницей, сложенной у стены, где тень от навеса ложилась густой полосой.

Внутри загремели шаги. Тяжёлые, шаркающие, с характерным скрипом половиц, который выдавал грузного мужчину в домашних башмаках. Засов лязгнул, дверь открылась, и на крыльцо упал прямоугольник жёлтого света.

Мельник, отец Марты, стоял в дверном проёме, грузный, широкоплечий, в расстёгнутой рубахе, из-под которой виднелась загорелая шея с набрякшими венами. Его заспанное лицо перекосилось, когда он увидел фигуру на крыльце.

— Марта? Ты чего тут? Уснула, что ли?

Он нагнулся, подхватил дочь под мышки и приподнял. Голова Марты качнулась, губы разомкнулись, выпустив тихий, невнятный звук, и мельник втянул носом воздух, принюхиваясь. По тому, как дрогнули его скулы и побелели ноздри, я понял: он не учуял спиртного. Девчонка пахла травяным настоем, а её сон был слишком глубоким и ровным для обычного обморока.

Мельник подхватил дочь на руки, легко, как соломенный сноп, и развернулся к двери. Мгновение помедлил на пороге, обводя взглядом двор, палисадник, тёмную улицу за забором. Его маленькие глаза с подозрительностью шарили по теням.

Покров Сумерек работал как нужно. Моя фигура за поленницей оставалась пятном в темноте, неотличимым от стены и тени от навеса. Да и свой плащ я забрал, так что никаких следов не оставалось.

Мельник шагнул внутрь и закрыл дверь. Засов лязгнул.

Я выждал ещё минуту, прислушиваясь. За стеной загудели приглушённые голоса, мужской бас и женский, встревоженный. Потом скрип лестницы, хлопнула дверь на втором этаже, и дом погрузился в тишину.

Марта дома. В безопасности.

Я выпрямился и зашагал обратно, к ложбине.