Час прошёл.

Полтора.

Два.

Камертон Варки работал на автомате, и я обнаружил, что могу поддерживать его, одновременно контролируя температуру, следя за цветом и отдавая короткие команды Горту. Многозадачность, которая в хирургии достигалась годами тренировок, здесь пришла от мышечной памяти пяти тренировочных сессий и от Рубцового Узла, который, как выяснилось, мог делить внимание между несколькими каналами, работая параллельно, как многоядерный процессор.

Три часа.

Горт исписал два черепка мелким, плотным почерком. Третий лежал наготове. Лис не шевелился: он сидел у стены, обхватив колени руками, и его глаза были открыты так широко, что белки поблёскивали в бордовом свете, идущем от котла. Он смотрел не на меня, а на варево, на медленные круги, расходящиеся по его поверхности, на пар, который давно перестал подниматься и лежал на поверхности тонкой плёнкой, сквозь которую просвечивало свечение.

Три часа и двенадцать минут. Четвёртый этап завершён. Варево стабильно, однородно, насыщено до предела. Всё, что могли дать стандартные ингредиенты, они дали.

Пятый этап — модуляция.

Самый опасный.

Я посмотрел на пятую позицию в ряду — три склянки с серебристым экстрактом Лозы. Перламутровый отлив играл в свете жаровни, и казалось, что жидкость внутри движется сама по себе, покачиваясь из стороны в сторону с ритмом, который я уже мог назвать по имени.

— Горт.

— Да?

— Если я скажу «туши», кидай золу на угли, потом воду. В этой последовательности.

— Помню.

— Если я потеряю сознание, не трогай котёл. Вытащи меня. Позови Тарека.

— Помню.

Его голос был ровным. Я кивнул.

Взял первую склянку с экстрактом. Снял крышку. Серебристый сок качнулся к краю, к моей руке, как живое существо, тянущееся к теплу. Я поднёс склянку к котлу.

— Пятый этап, — сказал я. — Записывай.

И выплеснул экстракт в варево.

Прошло мгновение между контактом серебристой жидкости с бордовой поверхностью и тем, что произошло дальше. Я успел подумать, что Рина описывала этот момент как «мягкое слияние», и что в её рукописи стоял предупреждающий символ, который я прочёл как «возможен дискомфорт».

Мастерскую залило светом.

Бордовый свет ударил из котла вертикальным столбом, от поверхности варева до потолка, и потолочные балки выступили из полумрака с такой резкостью, что я увидел каждую трещину, каждый сучок, каждую высохшую каплю смолы. Горт отшатнулся, и его спина ударилась о стену. Лис вжался в угол, закрывая глаза ладонями. Пар над котлом исчез и поверхность варева стала зеркально гладкой, отражая свет жаровни, потолок и моё лицо, склонившееся над ней.

Мост.

Я почувствовал его мгновенно, всем телом, без промежуточных стадий осознания. Резонансная Нить, тянувшаяся от моей грудной клетки к Реликту через четыре километра камня и корней, натянулась до звона. По ней пошла волна, и эта волна прошла через меня, через ладони, через варево и обратно.

Вибрация поднялась от пола.

Стол задрожал. Склянки на полке звякнули друг о друга. Стены мастерской начали гудеть низким, утробным гулом, который ощущался не ушами, а грудной клеткой, как басовая нота органа в пустом соборе. Я положил ладони над варевом и начал модуляцию.

Рецепт Рины требовал навязать вареву ритм, который подавлял бы частоту Маяка. Простыми словами — создать вибрацию, работающую как щит. Я закрыл глаза и сконцентрировался на пульсе Реликта, пропуская его через Рубцовый Узел и выводя через ладони в пар над котлом.

Десять минут. Ровно. Варево приняло ритм и усилило его, как мембрана барабана усиливает удар палочки. Серебристый экстракт работал идеально: мост между котлом и Реликтом держался без моего усилия, я только направлял, как хирург направляет лазер.

Двадцать минут. Стабильно. Синхронизация восемьдесят два процента — выше, чем на любой тренировке. Варево пульсировало ровным серебристо-бордовым, и прожилки на моих ладонях откликались на каждый удар, вспыхивая в унисон с поверхностью котла.

Двадцать пять минут.

Двадцать семь.

Двадцать восьмая минута.

Удар пришёл извне.

Контрпульс — короткий, жёсткий, как щелчок электрошока. Он прокатился по Резонансной Нити в обратном направлении и ударил в варево снизу. Маяк Рена, заглушённый, но живой, запертый в камне на глубине пяти метров, почувствовал, что его пытаются подавить, и ответил — одна волна, направленная точно в частоту моего Камертона.

Варево дрогнуло.

Бордовый свет побледнел, словно кто-то повернул диммер на треть оборота. Поверхность пошла рябью, мелкой и беспорядочной, и резонанс, который я строил двадцать восемь минут, начал расползаться по швам. Мост заскрипел. Вибрация стен стихла на секунду и возобновилась с другой частотой.