Морана всегда окружала аура нагловатого превосходства.

Сейчас эта аура сдохла.

То, что лежало на каменных плитах, больше напоминало мешок с переломанными костями, чем грозного друида из Семёрки. Лицо залито кровью из рассечённого виска. Алая жидкость медленно стекала по щеке, собиралась в уголке рта, капала на пол. Левый глаз заплыл бурым отёком, кожа вокруг него приобрела нездоровый фиолетовый оттенок.

А одной руки и вовсе не было.

Снова.

Культя заканчивалась ниже локтя рваным обрубком.

Мирана видела, как Тадиус восстановил Морану руку в прошлый раз — тёмная плоть наросла за секунды, пальцы сформировались из ничего, сначала кости, потом мышцы, сухожилия, кожа. Моран сжал кулак, проверяя новую конечность, и на лице промелькнуло выражение отвращения к самому себе.

Но та рука была неправильной. Она выглядела как настоящая, двигалась как настоящая, но, когда Моран касался ею предметов, Мирана слышала едва различимый шорох. Мирана чувствовала в ней отголосок чего-то мёртвого, как чувствуют холод, исходящий от могильной плиты.

Тадиус наделил Друида Тьмы иной, неправильной силой. И это настораживало, потому что Друид Крови никогда не рассказывал, где получил её. В расколе, да… На всё всегда был именно такой короткий и сухой ответ.

Эрика стояла в дальнем углу подвала, прислонившись спиной к каменной стене. Тусклый свет ламп, подвешенных на ржавых цепях, бросал на её лицо рваные тени, превращая привычные черты в причудливую маску.

Когда Моран рухнул на пол с мокрым шлепком, она даже не шевельнулась. Только чуть наклонила голову набок, рассматривая его с тем самым выражением экспериментатора.

Крагнор сидел на перевёрнутой бочке в углу, широко расставив массивные ноги в кожаных штанах. Он не смотрел на Морана — его взгляд метался между Тадиусом и единственным входом в подвал. И в этом метании Мирана читала привычный расчёт: если что-то пойдёт не так, где ближайший выход, сколько шагов до двери, есть ли другие пути отступления. Крагнор всегда так делал. Перестраховщик до мозга костей. Именно так он и выжил, когда бился со Зверомором.

Тадиус стоял посреди подвала и смотрел на Морана.

Молча.

Тишина длилась три удара сердца.

Где-то далеко наверху скрипнула половица — кто-то прошёл по дому над подвалом. Моран пытался подняться на одну руку, локоть скользил по кровавому полу, пальцы царапали камень. Никто не двигался и не помогал.

Мирана знала Тадиуса — того, настоящего — уже много-много лет. Она помнила, как он опустился на одно колено, чтобы говорить с ней на равных. Как его глаза — тогда просто карие, без нынешнего странного блеска — смотрели прямо и честно. «Ты заслуживаешь большего, чем жизнь в тени слабого отца», — сказал он, и в этих словах не было лжи. Только печаль о потерянных возможностях.

Да, он выкрал её и не оставил выбора. Мирана уже и не помнила, что конкретно случилось.

Почему я не помню всего?

Она помнила, как он учил её чувствовать землю, как объяснял, что сила — это не жестокость, а готовность взять то, что принадлежит тебе по праву.

Как терпеливо исправлял её ошибки в управлении питомцами, никогда не повышая голос, но и не позволяя себе слабости.

Тот Тадиус был жёстким — да. Требовательным — да. Иногда беспощадным. Но в нём была логика, железная последовательность. Его гнев всегда имел причину и цель. Решения базировались на расчёте, а не на импульсе.

Этот Тадиус был другим.

Мирана не могла точно сказать, когда заметила перемену. Может, когда он вернулся из похода к Расколу и три дня не выходил из комнаты, а потом появился с новым взглядом? Может, раньше, когда она поймала его за разговором с пустотой — он стоял посреди комнаты и тихо, ласково говорил с кем-то невидимым, а когда Мирана спросила, с кем он беседует, не сразу сфокусировался на ней?

Изменения были тонкими. Он стал резче в движениях, нетерпеливее в разговоре. Его глаза теперь горели чем-то, что Мирана не могла назвать иначе как голод. Словно внутри Тадиуса поселилось нечто древнее и вечно голодное, что требовало, требовало, требовало — и он не мог, или не хотел, ему отказать.

И силы.

Эти проклятые новые силы.

Тадиус говорил, что Раскол дал ему новые способности. Что прикосновение к трещине в небесах изменило его, открыло каналы, которых раньше не существовало в природе. Звучало убедительно — Раскол менял всё, к чему прикасался, это знали все. Деревья рядом с ним росли неправильно, а звери менялись навсегда.

Но отец Мираны тоже касался Раскола. Первый Ходок Роман, человек, который подошёл к трещине ближе любого живого существа на этом континенте и вернулся цел. И он не получил ничего подобного.