Шрифт:
А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.
Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.
Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…
Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…
— Ты, что ль, тут новенькая? — раздается хриплое.
Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.
— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.
Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:
— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?
— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.
Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.
— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?
— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.
— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.
— В это сложно поверить.
— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…
Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:
— Здесь оставь.
Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всe равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.
— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.
— Правда.
— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…
Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.
Глава 02
Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.
Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.
Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.
И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!
И всe же тревожно.
Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.
Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.
Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине — длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.
Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна — скрючившаяся над шитьем старуха.
На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:
— Савельевна!
— И чего орешь, — ворчит старуха. — Ба! Ухажера себе завела, девка?
— Она уходит со мной, — заговаривает Тихон низко и угрожающе.
— Долг — пятьдесят копеек, — скрипит Савельевна.
— Двадцать! — возмущенно спорит Анна.
Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:
— А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?
— Да сдались мне ваши пуговицы, — Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.
Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.