Пролог
Мне было четырнадцать, когда мама сгорела заживо в нашей гостиной.
Я помню этот день по минутам. По секундам. По запахам.
Утро пахло яблоками — она пекла пирог, дурачилась, напевала какую-то старую северную песню. Волосы у неё были тёмные, как у меня, и она заплетала их в косу, когда готовила, чтобы не лезли в лицо.
— Айрис, принеси корицу, — сказала она, улыбнувшись.
Я принесла. Поставила баночку на стол. И в этот момент входная дверь просто... исчезла.
Не открылась. Не слетела с петель. Исчезла. Превратилась в чёрную пыль, которая осела на пол.
Они вошли трое. В чёрных плащах с капюшонами, из-под которых не видно лиц. Только руки — в чёрных перчатках, и от этих рук исходил свет. Холодный, белый, страшный.
— Лиара Ланье, — сказал тот, что посередине. Голос звучал как треск льда. — Вы обвиняетесь в использовании запрещённой магии Хаоса. Приговор — смерть.
Мама не закричала. Не заплакала. Она медленно вытерла руки о фартук, повернулась ко мне и сказала тихо-тихо, одними губами:
— Беги.
Я не побежала. Я стояла, как дура, и смотрела.
Мама подняла руки. Сначала я подумала, что она сдаётся. Но потом воздух вокруг неё задрожал, и из её ладоней ударила тьма. Чёрная, густая, живая. Она закручивалась в жгуты, била в этих троих, но они отбивались своим белым светом.
— Беги, Айрис! — закричала мама. Голос сорвался. — Если это проснётся в тебе... беги!
Я побежала.
Я выскочила в окно, разбив стекло локтями, упала в крапиву, ободрала руки, вскочила и бежала, пока не кончилось дыхание. А потом бежала ещё.
Я не видела, как она умерла. Но я слышала. На весь наш маленький городок. Этот звук я не забуду никогда — мамин крик, который оборвался резко, будто его отрезали ножом.
Потом был пепел. Потом был холод. Потом был дед, который забрал меня к себе и сказал: «Забудь. Тебя там не было. Ты ничего не видела. У тебя нет дара. Ты пустая. Ты выживешь».
Я выжила.
Три года я училась быть пустой. Три года я не вспоминала тот день. Три года я убеждала себя, что во мне нет ни капли той тьмы, за которую убили маму.
А теперь я стою у ворот Академии Астерия с помятым рекомендательным письмом в руке и пытаюсь дышать.
— Ты ничего не перепутала, милая? — стражник, здоровенный детина с аурой бытового мага, лениво ковыряет в зубе. — Сюда поступают учиться. А тебе, — он окидывает взглядом мой дешёвый плащ, стоптанные башмаки, стёртую до блеска сумку, — здесь место только полы мыть.
Я молчу. Я привыкла к таким взглядам.
— Я по объявлению, — говорю тихо. — Помощник библиотекаря.
Стражник ржёт. Но ворота открывает. Кивает на телегу, гружёную старыми книгами, перетянутыми цепями.
— Твоя работа, дворняжка. Тащи это в южное крыло. И смотри, руками ничего не трогай. Книги древние, дорогие. Если что сломаешь — век не расплатишься.
Я киваю и берусь за мокрые верёвки.
Академия поражает. Я стараюсь не таращиться по сторонам, но это невозможно. Остроконечные башни уходят прямо в серое небо. Стены светятся собственным, едва уловимым светом — на них вязью нанесены защитные руны. В воздухе пахнет озоном и магией, как после грозы. Где-то во внутренних дворах слышатся смех и звуки заклинаний.
Там — жизнь. Там — они. Избранные.
А я тащу книги в гору по скользкой брусчатке и чувствую, как намокают рукава.
Одна из книг сверху вдруг дёргается.
Я замираю.
Мне показалось?
Книга дёргается снова. Сильнее. Из-под обложки, стянутой ржавой цепью, начинает сочиться дым. Чёрный. Маслянистый. Он пахнет... мамой. Тем днём.
Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом несётся вскачь.
— Стоять! — крик раздаётся слева, резкий, властный.
Я оборачиваюсь.
Из-за угла вылетает мужчина. Высокий. Черноволосый. Плащ развевается за спиной, хотя ветра нет. Он выглядит как сама смерть — красивая, опасная, неотвратимая.
— Отойди от телеги! — рявкает он, и я подчиняюсь раньше, чем успеваю подумать. — Это проклятый фолиант!
Но поздно.
Книга взрывается.
Фонтаном тьмы, которая вырывается наружу, разрывая цепи в клочья. Тени — живые, голодные, злые — рвутся в разные стороны. Одна летит прямо на меня.
Я вскидываю руки, чтобы закрыть лицо. Дура. Это же магия, от неё руками не заслонишься.