Как Киплинга и Лондона, Куприна влекло к чрезвычайным сюжетам и ярким личностям. В философском рассказе 1914 года «Сны», посвященном теме утекания жизни, Куприн, описывая полеты в снах человеческих, делает открытие; люди или их таинственные предки когда-то летали… Летчики, порода людей, во времена Куприна появившаяся на свет Божий, становятся героями его рассказа 1917 года — «Люди-птицы».

Необычайные человеческие характеры, сильные и цельные натуры воспеты Куприным в рассказах-очерках 1907–1911 годов о балаклавских обитателях — «Листригоны». Балаклава становится экзотической страной, которую населяют простые рыбаки, мужественные сердцем, крепкие телом и наивные своей первобытной душой. Живут там и греки, отдаленные потомки кровожадных листригонов, увиденных Одиссеем в узкогорлой черноморской бухте. Здесь красивые генуэзцы воздвигали крепостные сооружения. Здесь погибла английская флотилия. Балаклава напитана легендами о Господней рыбе, о Летучем Голландце, о морском змее. Балаклава видит свои тысячелетние сны, и они тоже — бытие бухты. Дивна и природа Балаклавы — там по утрам небо цвета апельсина, там по морю бродят розовые туманы, а в море у левого борта слышно храпение дельфина…

В описаниях людей и природы Куприн делает акцент на первозданность, органичность. Он рисует естество. Потому в его прозе так много героев-зверья. Это обезьяна Марья Ивановна из породы павианов, это английский бульдог белой масти Брикки, это слон Зембо, петух, молодая восьмилетняя медведица-мать, самолюбивая кошка Машка, отчаянный деревенский трус — собака Патрашка, говорящий скворец Василий Иванович, которого все уважали за ум и образование, это боевой козел — участник первой мировой войны… Что привлекает Куприна в зверье? В рассказе «Скворцы» он писал: «У животных много своей, непонятной людям мудрости». В этих кошках и ежах его влекла к себе все та же тайна первозданности, непознанное естество, мудрость инстинкта.

В пору литературного и общественного декаданса писатель слагал истории о любви к жизни, о стремлении к красоте, о смелых, чистых, неунывающих, здоровых душой и телом людях. Купринские фабулы порой эффектны, порой ровны и ориентированы на быт, но они всегда определенны, в них, как правило, нет загадки двумирности в символистской традиции.

В годы развития и становления в русской литературе неореализма чеховского, бунинского склада с характерным вниманием к детали, фрагменту и ослабленной ролью в повествовании самого сюжета Куприн предлагал читателю прозу, в основе которой — событие, анекдот. И в 1900-е, и в 1910-е годы излюбленный сюжет Куприна — случай, житейская история. Многие рассказы так и начинаются: «Все это случилось в Киеве» («Гад»); «Все это случилось в 1917 году» («Гога Веселов»); «Странные и маловероятные события, о которых сейчас будет рассказано…» («Звезда Соломона»); герой рассказа «Гоголь-моголь», в основу сюжета которого положено событие из жизни Ф. Шаляпина, указывает на то, что «история это давняя», и т. д.

Куприн мог уложить в рассказ объемом в полторы страницы печатного текста событийный ряд повести или романа. Так, в 1916 году он написал миниатюру «Люция» — лаконичное изложение цепи неимоверных событий и случаев: из клетки цирка вырывается лев, и помещик Ознобишин загоняет его обратно при помощи раскрытого зонта; следующая история — двухлетняя любовь Ознобишина и дрессировщицы Зениды, поглотившая четыре тысячи десятин незаложенной земли, дом в стиле ренессанс и фамильные портреты; следующая история — роман рассказчика и Зениды — начинается с дикого случая и, конечно, со слов «и вот однажды»: однажды Зенида и рассказчик вошли в клетку со зверями и распили там шампанское за здоровье почтенной публики; наконец, смерть этой отчаянной Зениды — опять же случай: тигрица Люция растерзала ее.

Устремленность Куприна к природе сказалась и на укладе его быта. В 1911 году он с семьей обосновался в Гатчине, купил там дом в пять комнат, с террасой, с тополями вокруг, за который расплачивался вплоть до 1915 года. Почувствовав в садоводстве творческое начало, он посчитал его своим вторым призванием, возделал огород, занялся яблонями, цветами, клубникой, растил парниковые дыни. Не удивительно, что «Сказку о затоптанном цветке» он посвятил рыжим хризантемам. У Куприных завелась живность — и собаки с кошками, и лошади, и куры, и гуси… В доме проживало одиннадцать домочадцев! Гатчина стала для Куприна надежной бухтой. Там он творил. Летом часто, запасясь холодным квасом, писал в саду, на столе из толстого сруба. Любил работать ночами в своем кабинете, за письменным столом из белого ясеня. Стол этот был своего рода альбомом — он был расписан и разрисован гостями, и эти автографы Куприн собственноручно покрывал лаком.

Гатчинское бытие располагало и к иным, вечным темам. В Куприне сказалась духовная традиция древней святоотеческой литературы и русской классики. Куприн — писатель с православным мироощущением. Его интерес к доцивилизованному, по сути — языческому, древнему коду мира ни в коей мере не умалял его христианскую культуру.

Темы его прозы — бессмертие души, дуалистическое состояние бытия, диалектика добра и зла, горя и радости. Куприн в притчах, легендах, в бытовых сюжетах обращался к философским, религиозным проблемам, без которых невозможно представить русскую литературу.

Моральные ценности в прозе Куприна — это ценности православные. В 1913 году он написал рассказ «Капитан» — о великодушии и всепрощении, о победе добра: во время урагана, в минуты, когда впору было надевать чистые рубашки и готовиться к смерти, матросы разбивают камбуз, выпивают ром, учиняют погром на корабле; волевой капитан спасает людей от гибели, матросы предчувствуют близость наказания, однако капитан прощает их и в честь Рождества одаривает всю команду провизией и ромом, в итоге ненависть к капитану сменяется у матросов беспредельным обожанием. В том же году был написан рассказ «Светлый конец», который заканчивался мотивом вечности души: в минуту смерти князя Атяшева Некто нежно забрал его душу и тело в иное бытие — в бесконечный и сладкий сон. В рассказе 1914 года «В медвежьем углу» выражена та же тема бесконечности бытия: в грязном губернском городе умер капитан, тело покойного обмыли убогие и пьяные старухи, на глаза, как принято, положили два пятака, но земная суета не могла оскорбить умершего — лицо его улыбалось «улыбкой какого-то неземного блаженства»; продолжалась и сама земная жизнь — живые пили вино, целовались «жаркими открытыми губами», любили друг друга и все это называли победой жизни над смертью.