Часть первая
Пролог
Снег утоптали ещё днём, а теперь, когда небо заблестело звёздами, да мороз вцепился пуще прежнего, мальчишки сбежались на игру. Звали её «Ходит Морок».
Жребием выбрали «морока» — того, кому повяжут глаза овечьей шерстью. Сегодня досталось Яреме, хоть он и отнекивался:
— Не хочу! Морок меня во тьму утащит!
Но не отвертишься. Вывели его в середину, трижды повернули, приговаривая:
— Морок ходит, свет уводит, тьма-девица высыпает, ночи двери отворяет…
Смех звенел, но в глубине слов скреблось что-то старое, как в овине мышь, — не то смешное, не то жуткое. Слова приговора были древние, и каждый понимал: без них игра не считается, а с ними — уже будто и не игра вовсе.
Морок, ощупывая пустоту, должен был схватить кого-нибудь, а пойманный обязан назвать своё имя изменённым, не настоящее, а «ночное». Придумает — смеются, не придумает — получает пригоршню снега за шиворот. Так и носились по насту: кто-то визжал, выскальзывая из рук «морока», кто-то нарочно подставлялся, лишь бы потом самому встать с повязкой.
Снег летел клочьями, кто-то упал, другой перескочил через сугроб, звонкий хохот катился далеко за деревню. Но в каждом слове «ночного имени» — «Ворон», «Костер», «Сон-трава» — оставалась странная тень, будто игра вспоминала сама себя, древняя, как лес. Дети уже вывалялись в снегу, вспотели под тулупцами, но всё равно кричали и визжали, пока очередной «морок» тянул руки вперёд. Повязка сбилась набок, шерсть лезла в рот, а он, шипя и рыча, шарил в пустоте.
— Ага, поймал! — и в ладонях у него оказался Варька.
— Ну-ка, говори ночное имя! — требовательно выкрикнули остальные.
Варька замялся. Хотел сказать привычное «Ворон» или «Сыч», но язык вдруг сам сорвался:
— Тень подо льдом.
Ребята прыснули, но не все от души, у кого-то дрогнула улыбка — старухи пугали малышей: «Под лёд кликнешь — под лёд и уйдёшь».
— Теперь он сам себе морок, — поддразнила рябая Улька.
Варька фыркнул, вырвался и, не слушая больше насмешек, побежал прочь. Снег хрустел, дыхание перехватывало в груди — он с разбегу скатился по откосу к реке, куда обычно никто не совался зимой без взрослых.
Было скользко, и мальчишка кубарем вылетел прямо на лёд. Он ударился плечом, снежура загудела, трещины пошли сеткой, стало видно, как под ним струится тёмная вода.
Уже хотел вскочить на ноги, когда что-то шевельнулось в глубине. Сначала показалось — тень от ветки, потом — игра света. Варька прижался лицом к гладкой глади и ахнул: оттуда, из-под льда, на него уставились глаза. Непонятно чьи: звериные ли, человеческие, или вовсе нездешние. Несколько пар, больших и малых, тускло мерцали, словно угольки, и все смотрели прямо на него.
Снежный прозрачный смех ещё гремел над выгорком, доносился оттуда звонкий крик:
— Морок ищет! Берегись, Морок идёт!
А Варька лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, будто из-под толщины шёл слабый, но тягучий шёпот.
— Ва-а-ар-ка-а… — словно шелест сухих трав.
А за ним тонкие, девичьи:
— Под лёд иди-и… Тут светло-о… Тут тепло-о…
И уже не голоса, а само теньё зашевелилось — чужое, давнее, словно оно всегда тут жило, под рекой, и только ждало, когда его заметят, окликнут.
— Играй с нами…
— Братец, поиграем? — голосок пробился слабенький, писклявый, совсем детский.
— И батя твой, тут, поди, соскучился…
Варька заморгал, сердце забилось, готовое выскочить. Под ним зашевелились тени, вытянулись, будто руки. И снова глаза — теперь ближе, так близко, что показалось, они вот-вот прорежут толщу и окажутся рядом.
Издали донёсся крик ребят:
— Варька! Ты где? Эй, Тень подо льдом!
Мальчик вздрогнул, словно разорвал путы. Голоса стихли, растворились, а вода снова стала тёмной и молчаливой. Только холод подползал всё выше по ногам, и хотелось бежать — бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого взгляда снизу.
Словно ножом рассекло наваждение. Мальчик дёрнулся, и тягучий шёпот мигом оборвался. Лёд снова стал глухим и неподвижным, лишь морозным узором искрился в лунном свете. Но холод уже подполз к самым рёбрам, зубы начали выбивать дробь.
— Вот тебя, Варька, и не хватало, — донёсся голос с выгорка. — Брось валяться, мать твоя постоялицу к вам привела!
— Ну так что? — буркнул он, пытаясь скрыть дрожь и не понимая, трясётся от страха или от мороза. Для солидности он даже сплюнул сквозь зубы — получилось смачно, почти как у взрослых мужиков. — Опять, поди, какую-нибудь убогую старушку? Мамка у меня добрая, всех жалеет.