— Они гостеприимнее, чем ты думаешь, — Сигурд обнял брата, наклонившись к коляске, и ощутил под пледом острые плечи. Брат похудел с лета.

— Гостеприимнее, — повторил тот, скептически приподняв бровь. — А то я читал в Эфирнете, что твой русский друг за полтора года развязал больше войн, чем наш дед за всю жизнь. Дед хотя бы не просыхал между застольями, у него оправдание имелось.

Сигурд сел на подоконник рядом с братом. Некоторое время они молчали, глядя на двор, где стражники меняли караул у ворот. Потом Свен повернулся и посмотрел на него весьма знакомым образом.

— У тебя лицо человека, который собирается сказать отцу что-то, от чего у того задёргается глаз, — констатировал Свен.

Сигурд усмехнулся.

— Я встретил девушку.

Свен моргнул. Потом откинулся в коляске и расхохотался, запрокинув голову. Смех у него был громкий, лающий, совершенно неподходящий для человека в инвалидном кресле, и от этого смеха Сигурду стало легче на душе.

— Девушку! Мой братец, гроза драугров и сердцеев, по которому сохнут дочери половины ярлов Домена, встретил девушку. Одну. Конкретную. И поехал к папе за благословением. Скажи мне, что она хотя бы не датчанка.

— Русская, дочь московского князя.

Свен перестал смеяться, и в глазах его мелькнуло выражение, которое Сигурд не сразу прочитал. Удивление, да, и ещё что-то. Уважение, пожалуй.

— Голицына? — спросил он тихо.

Сигурд кивнул.

Свен потёр подбородок, помолчал секунду и ткнул брата кулаком в бедро.

— Ну, удачи тебе с отцом. Он сегодня в охотничьей комнате. Настроение среднее. Три доклада о Ледяных Жнецах на северной границе, два рапорта о ливонских торговцах, застрявших в проливах. Обычный вторник.

Сигурд поднялся, сжал плечо брата и пошёл по коридору.

Охотничья комната располагалась в старой башне, между оружейной и библиотекой. Небольшое помещение с низким потолком, обшитым потемневшим дубом. На стенах висели трофеи: рога лосей, клыки кабанов, шкура белого медведя, добытого прадедом Сигурда на Шпицбергене. И, на почётном месте, над камином, секира Хакона Одноглазого. Широкое лезвие из потемневшей от времени стали, обмотанная кожей рукоять, руны на обухе, выбитые тысячу лет назад мастером, чьё имя забылось. Оружие прародителя рода, основавшего династию, которая правила Доменом с тех самых пор.

Конунг Эрик сидел у окна, просматривая стопку донесений, и поднял голову, когда сын вошёл. Тридцать лет правления оставили свой след: глубокие морщины у глаз, седина в коротко стриженных волосах, жёсткие складки у рта. Лицо человека, привыкшего принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей, и не жалеть о сделанном. Он похоронил жену, потерял старшего сына на северной заставе и каждый день видел среднего в коляске. Ни одна из этих ран не затянулась. Сигурд знал это, хотя отец никогда о них не говорил.

Встреча началась тепло. Эрик обнял сына, усадил напротив, налил обоим тёплого глёга[2] из глиняного кувшина. Расспрашивал о дороге, о Содружестве, об Угрюме. Сигурд рассказывал охотно. Описал знакомство с Прохором Платоновым, когда, введённый в заблуждение интригами князя Терехова, вызвал его на дуэль, а поединок прервала атака реанимированных мертвецов.

— Мы стояли спина к спине, — говорил Сигурд, и руки его сами собой сжались, вспоминая рукоять секиры. — Я толком и не знал его до той минуты. Мгновение назад собирался с ним драться. А потом два десятка мертвецов полезли со всех сторон, и мне стало всё равно, кто он, потому что он бился как настоящий воин, которому можно доверить спину.

Эрик слушал, задавая короткие точные вопросы. Сколько нападавших. Какая магия. Кто координировал атаку. Вопросы командира, а не отца.

Сигурд рассказал о штурме штаб-квартиры Гильдии Целителей в Москве, куда пошёл добровольцем, потому что там держали похищенных детей. О бое на лестнице, где усиленные бойцы Гильдии дрались безэмоционально и методично, как автоматы. О керамическом клинке, рассёкшем ему предплечье, и о том, как Василиса прикрывала его каменными шипами из стены, пока он перевязывал рану. Рассказал о взрыве в академии Угрюма, о мгновении, когда почувствовал опасность прежде, чем услышал грохот, и бросился к девушке, закрывая её и нескольких студентов коконом из магических корней и призрачным каркасом медведя. Огненный шар прошёл по спине, сжигая одежду и кожу, и боль была такой, что темнело в глазах, но княжна под ним осталась цела.

— Ты получил три серьёзных ранения за полгода, — заметил конунг, и голос его не выражал ничего.

— Да, — ответил Сигурд.

Эрик кивнул, отпил мёда и поставил кружку на стол.

— Зачем ты приехал?

Сигурд посмотрел отцу в глаза.

— Я прошу твоего благословения на брак с Василисой, дочерью князя Дмитрия Голицына, владыки Московского Бастиона.

Конунг Эрик не изменился в лице. Он перевёл взгляд на секиру Хакона над камином, потом обратно на сына, и Сигурд увидел, как за спокойными серыми глазами отца заработал механизм, считавший варианты быстрее любого рунического процессора.