Стихотворения (1923)
вернуться

Маяковский Владимир Владимирович
Шрифт:

НА ЗЕМЛЕ МИР.

ВО ЧЕЛОВЕЦЕХ БЛАГОВОЛЕНИЕ

Радостный крик греми — это не краса ли?! Наконец наступил мир, подписанный в Версале. Лишь взглянем в газету мы — мир! Некуда деться! На земле мир. Благоволение во человецех. Только (хотя и нехотя) заметим: у греков негоже. Грек норовит заехать товарищу турку по роже. Да еще Пуанкаре немного немцев желает высечь. Закинул в Рур ногу солдат 200 тысяч! Еще, пожалуй, в Мемеле Литвы поведенье игриво — кого-то за какие-то земли дуют в хвост и в гриву. Не приходите в отчаяние (пятно в солнечном глянце): англичане норовят укокошить ирландца. В остальном — сияет солнце, мир без края, без берега. Вот разве что японцы лезут с ножом на Америку. Зато в остальных местах — особенно у северного полюса, — мир, пение птах. Любой без отказу пользуйся. Старики! Взрослые! Дети! Падайте перед Пуанкарою: — Спасибо, отец благодетель!.. Когда за «миры» за эти тебя, наконец, накроют?

О «ФИАСКАХ», «АПОГЕЯХ» И ДРУГИХ НЕВЕДОМЫХ ВЕЩАХ

На съезде печати у товарища Калинина великолепнейшая мысль в речь вклинена: «Газетчики, думайте о форме!» До сих пор мы не подумали об усовершенствовании статейной формы. Товарищи газетчики, СССР оглазейте, — как понимается описываемое в газете. Акуловкой получена газет связка. Читают. В буквы глаза втыкают. Прочли: — «Пуанкаре терпит фиаско».— Задумались. Что это за «фиаска» за такая? Из-за этой «фиаски» грамотей Ванюха чуть не разодрался: — Слушай, Петь, с «фиаской» востро держи ухо: даже Пуанкаре приходится его терпеть. Пуанкаре не потерпит какой-нибудь клячи. Даже Стиннеса — и то! — прогнал из Рура. А этого терпит. Значит богаче. Американец, должно. Понимаешь, дура?! — С тех пор, когда самогонщик, местный туз, проезжал по Акуловке, гремя коляской, в уважение к богатству, скидавая картуз, его называли — Господином Фиаской. Последние известия получили красноармейцы. Сели. Читают, газетиной вея. — О французском наступлении в Руре имеется? — Да, вот написано: «Дошли до своего апогея». — Товарищ Иванов! Ты ближе. Эй! На карту глянь! Что за место такое: А-п-о-г-е-й? — Иванов ищет. Дело дрянь. У парня аж скулу от напряжения свело. Каждый город просмотрел, каждое село. «Эссен есть — Апогея нету! Деревушка махонькая, должно быть, это. Верчусь — аж дыру провертел в сапоге я — не могу найти никакого Апогея!» Казарма малость посовещалась. Наконец — товарищ Петров взял слово: — Сказано: до своего дошли. Ведь не до чужого?! Пусть рассеется сомнений дым. Будь он селом или градом, своего «апогея» никому не отдадим, а чужих «апогеев» — нам не надо. — Чтоб мне не писать, впустую оря, мораль вывожу тоже: то, что годится для иностранного словаря, газете — не гоже.

БАРАБАННАЯ ПЕСНЯ

Наш отец — завод. Красная кепка — флаг. Только завод позовет — руку прочь, враг! Вперед, сыны стали! Рука, на приклад ляг! Громи, шаг, дали! Громче печать — шаг! Наша мать — пашня. Пашню нашу не тронь! Стража наша страшная — глаз, винтовок огонь. Вперед, дети ржи! Рука, на приклад ляг! Ногу ровней держи! Громче печать — шаг! Армия — наша семья. Равный в равном ряду. Сегодня солдат я — завтра полк веду. За себя, за всех стой. С неба не будет благ. За себя, за всех в строй! Громче печать — шаг! Коммуна, наш вождь, велит нам: напролом! Разольем пуль дождь, разгремим орудий гром. Если вождь зовет, рука, на винтовку ляг! Вперед, за взводом взвод! Громче печать — шаг! Совет — наша власть. Сами собой правим. На шею вовек не класть рук барской ораве. Только кликнул совет — рука, на винтовку ляг! Шагами громи свет! Громче печать — шаг! Наша родина — мир. Пролетарии всех стран, ваш щит — мы, вооруженный стан. Где б враг не был, станем под красный флаг. Над нами мира небо. Громче печать — шаг! Будем, будем везде. В свете частей пять. Пятиконечной звезде — во всех пяти сиять. Отступит назад враг. Снова России всей рука, на плуг ляг! Снова, свободная, сей! Отступит врага нога. Пыль, убегая, взовьет. С танка слезь! К станкам! Назад! К труду. На завод.

Срочно.

ТЕЛЕГРАММА МУСЬЕ ПУАНКАРЕ И МИЛЬЕРАНУ

Есть слова иностранные. Иные чрезвычайно странные. Если люди друг друга процеловали до дыр, вот это по-русски называется — мир. А если грохнут в уха оба, и тот орет, разинув рот, такое доведение людей до гроба называется убивством. А у них — наоборот. За примерами не гоняться! — Оптом перемиривает Лига Наций. До пола печати и подписи свисали. Перемирили и Юг, и Север. То Пуанкаре расписывается в Версале, то — припечатывает печатями Севр. Кончилась конференция. Завершен труд. Умолкните, пушечные гулы! Ничего подобного! Тут — только и готовь скулы. — Севрский мир — вот это штука! — орут, наседают на греков турки. — А ну, турки, помиримся, ну-ка! — орут греки, налазя на турка. Сыплется с обоих с двух штукатурка. Ясно — каждому лестно мириться. В мирной яри лезут мириться государств тридцать: румыны, сербы, черногорцы, болгаре… Суматоха. У кого-то кошель стянули, какие-то каким-то расшибли переносья — и пошли мириться! Только жужжат пули, да в воздухе летают щеки и волосья. Да и версальцы людей мирят не худо. Перемирили половину европейского люда. Поровну меж государствами поделили земли: кому Вильны, кому Мемели. Мир подписали минуты в две. Только география — штука скользкая; польские городишки раздарили Литве, а литовские — в распоряжение польское. А чтоб промеж детей не шла ссора — крейсер французский для родительского надзора. Глядит восторженно Лига Наций. Не ей же в драку вмешиваться. Милые, мол, бранятся — только… чешутся. Словом — мир сплошной: некуда деться, от Мосула до Рура благоволение во человецех. Одно меня настраивает хмуро. Чтоб выяснить это, шлю телеграмму с оплаченным ответом: «Париж (точка, две тиры) Пуанкаре — Мильерану. Обоим (точка). Сообщите — если это называется миры, то что у вас называется мордобоем?»

КОГДА ГОЛОД ГРЫЗ ПРОШЛОЕ ЛЕТО,

ЧТО ДЕЛАЛА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ?

Все знают: в страшный год, когда народ (и скот оголодавший) дох, И ВЦИК и Совнарком скликали города, помочь старались из последних крох. Когда жевали дети глины ком, когда навоз и куст пошли на пищу люду, крестьяне знают — каждый исполком давал крестьянам хлеб, полям давал семссуду. Когда ж совсем невмоготу пришлось Поволжью — советским ВЦИКом был декрет по храмам дан: — Чтоб возвратили золото чинуши божьи, на храм помещиками собранное с крестьян.— И ныне: Волга ест, в полях пасется скот. Так власть, в гербе которой «серп и молот», боролась за крестьянство в самый тяжкий год и победила голод.

КОГДА МЫ ПОБЕЖДАЛИ ГОЛОДНОЕ ЛИХО,

ЧТО ДЕЛАЛ ПАТРИАРХ ТИХОН?

«Мы не можем дозволить изъятие из храмов».

(Патриарх Тихон)
Тихон патриарх, прикрывши пузо рясой, звонил в колокола по сытым городам, ростовщиком над золотыми трясся: «Пускай, мол, мрут, а злата — не отдам!» Чесала языком их патриаршья милость, и под его христолюбивый звон на Волге дох народ, и кровь рекою лилась — из помутившихся на паперть и амвон. Осиротевшие в голодных битвах ярых! Родных погибших вспоминая лица, знайте: Тихон патриарх благословлял убийцу. За это власть Советов, вами избранные люди,— господина Тихона судят.

О ПАТРИАРХЕ ТИХОНЕ.

ПОЧЕМУ СУД НАД МИЛОСТЬЮ ИХНЕЙ?

РАНЬШЕ
Известно: царь, урядник да поп друзьями были от рожденья по гроб. Урядник, как известно, наблюдал за чистотой телесной. Смотрел, чтоб мужик комолый с голодухи не занялся крамолой, чтобы водку дул, чтобы шапку гнул. Чуть что: — Попрошу-с лечь… — и пошел сечь! Крестьянскую спину разукрасили в лоск. Аж в российских лесах не осталось розг. А поп, как известно (урядник духовный), наблюдал за крестьянской душой греховной. Каркали с амвонов попы-вороны: — Расти, мол, народ царелюбивый и покорный! — Этому же и в школе обучались дети: «Законом божьим» назывались глупости эти. Учил поп, чтоб исповедывались часто. Крестьянин поисповедуется, а поп — в участок. Закрывшись ряской, уряднику шепчет: — Иванов накрамолил — дуй его крепче! — И шел по деревне гул от сворачиваемых крестьянских скул. Приведут деревню в надлежащий вид, кончат драть ее — поп опять с амвона голосит: — Мир вам, братие! — Даже в царство небесное провожая с воем, покойничка вели под поповским конвоем. Радовался царь. Благодарен очень им — то орденом пожалует, то крестом раззолоченным. Под свист розги, под поповское пение, рабом жила российская паства. Это называлось: единение церкви и государства.
ТЕПЕРЬ
Царь российский, финляндский, польский, и прочая, и прочая, и прочая — лежит где-то в Екатеринбурге или Тобольске: попал под пули рабочие. Революция и по урядникам прошла, как лиса по курятникам. Только поп все еще смотрит, чтоб крестили лоб. На невежестве держалось Николаево царство, а за нас нечего поклоны класть. Церковь от государства отделила рабоче-крестьянская власть. Что ж, если есть еще дураки несчастные, молитесь себе на здоровье! Ваше дело — частное. Говоря короче, денег не дадим, чтоб люд морочить. Что ж попы? Смирились тихо? Власть, мол, от бога? Наоборот. Зовет патриарх Тихон на власть Советов восстать народ. За границу Тихон протягивает ручку, зовет назад белогвардейскую кучку. Его святейшеству надо, чтоб шли от царя рубли да награда. Чтоб около помещика-вора кормилась и поповская свора. Шалишь, отец патриарше, — никому не отдадим свободы нашей! За это власть Советов, вами избранные люди, за это — патриарха Тихона судят.