– Не буду с вами спорить, потому что вы, скорее всего, правы, – заключает геолог. – И раз наш разговор перешел в область пустых фантазий, давайте пофантазируем напоследок, отчего ж нет? И если у вас будет что добавить к моим словам, не стесняйтесь, добавляйте… Душа Антея, как всем вам известно, была впервые обнаружена мной на глубине тридцати двух с половиной километров. Допустим, что где-то на тех горизонтах она и обитает. Но это расстояние – всего лишь полпроцента от среднего земного радиуса. Полпроцента, понимаете! Что же расположено глубже, за пределом Мохоровича, в мантии? Или за пределом Гутенберга, во внешнем и внутреннем ядре? Скажете, ничего, кроме того, о чем нам известно из школьных уроков географии? Чудовищное давление, температура под плюс пять тысяч градусов по Цельсию, кипящие сплавы серы, железа, никеля… Никто не оспаривает, все наверняка так и есть. Но вот ведь какая штука: углубившись в недра Земли всего на каких-то жалких полпроцента, мы натыкаемся на обитающую в слоях базальта неизвестную науке разумную форму жизни! Которая упорно не желает пускать нас дальше. Почему?

– Охраняет границу? – высказывает предположение Миша.

– Точнее говоря, то, что за этой границей сокрыто, – поправляет его Ефремов. – И неужели вы считаете, что Душа Антея стережет от нас тот кромешный безжизненный ад, который, согласно научным данным, там находится? Нет, друзья мои. Она, живая разумная субстанция, состоит на службе у другого, куда более могущественного существа, – истинного хозяина Земли. Существа, о котором нам никогда не узнать, ибо оно не желает контактировать с расплодившимися сорняками. Садовник не вступает в контакт с пыреем и осотом – он их попросту изничтожает. Mantus sapiens является всего лишь инструментом, запрограммированным периодически пропалывать поверхность этой планеты от вредителей. Тех, которые вырастают из занесенных сюда метеоритами семян инопланетных форм жизни. И человечество, надо полагать, не первый и не последний сорняк, который будет искоренен в этом огороде.

– Но искоренен лишь тогда, когда хозяин огорода отдаст своему садовнику соответствующий приказ: Финальное Слово, – заканчиваю я. – А без него Душа Антея сама такое решение принять не может.

– Забавная фантазия, не правда ли? – Академик смотрит на меня усталым снисходительным взглядом. – Знать бы еще, что помогает или, наоборот, мешает этому таинственному хозяину начать глобальное окаменение. Ведь если он склонен колебаться, стало быть, мы можем рассчитывать на снисхождение. Чисто гипотетически, разумеется. Уж коли мы взялись фантазировать, то почему бы не потешить себя такой радужной мыслью?

На перроне воцаряется молчание, нарушаемое лишь мерными шагами расхаживающего туда-сюда по рельсам Хакимова да долетающим с моста далеким эхом водоворота. Похоже, никому из нас больше нечего сказать. Фантазии у Ефремова закончились, а нам ничего путного в головы так и не приходит. Лишь Кленовская спустя минуту угрюмо молвит:

– Знаете, Лев Карлович, та ваша версия, в которой говорилось о замене устаревшей человеческой души на новую, нравится мне гораздо больше. В теории же глобального окаменения нет совершенно ничего поэтичного. Раньше хоть верилось, что после нас на планете останутся какие-то крохи жизни. А теперь что? Земле миллионы лет ждать нового метеорита-переносчика и затем еще столько же, пока из занесенных им семян зародится новая жизнь?

– А вам, Ольга, не все ли теперь равно, каким путем пойдет и сколько продлится следующая земная эволюция? – отвечает вопросом на вопрос Ефремов.

– Вы будете смеяться – нет! – решительно заявляет «фантомка». – Просто, видите ли, невыносимо думать, что в очень далеком будущем другие люди… ну или не люди, а еще какие разумные обитатели «верхней» Земли споткнутся на том же месте, что и мы. А мы, в принципе, зная, о чем их следует предупредить, понятия не имеем, как доставить наше послание до адресата. Неужели вам от этого не муторно? И так ни единой светлой перспективы в жизни, а тут еще хочешь воистину эпохальное доброе дело совершить, и не можешь. Обидно… А, да что я перед вами распинаюсь! И без моих жалоб всем тошно!

Ольга рывком поднимается с кушетки, замирает ненадолго, скрестив руки на груди, после чего обреченно вздыхает, закрывает лицо ладонями, а когда отнимает их, то уже не хмурится, а улыбается. Правда, не нам, а Эдику, все еще занятому неспешным написанием очередной картины. Тот, однако, на Кленовскую не смотрит, поскольку погружен в работу. Ольга продолжает улыбаться и идет к нему, решив покинуть нашу компанию и пообщаться с ребенком, а заодно взглянуть, что он там опять напророчествовал. И вдруг впервые, если верить ей на слово, за все время их знакомства натыкается на откровенное недружелюбие, которое ни с того ни с сего проявляет к ней мальчик.

Нет, он вовсе не убегает и не проявляет агрессии. Все, что делает Эдик, это лишь отказывается продемонстрировать Кленовской рисунок. Малыш отодвигается от нее и закрывает планшет, крепко прижав тот обеими руками к груди. И, потупив глаза, остается сидеть в этой скованной позе, будто ожидая подзатыльник. Ольга, которая тянется к Эдику, чтобы его обнять, растерянно опускает руку и смотрит удивленными глазами на не желающего общаться мальчугана.

«Фантомка» явно ошарашена. Вид у нее такой, словно та оплеуха, которую, как кажется, ожидает Эдик, по ошибке досталась ей. А я, Ефремов и Туков в недоумении смотрим на них обоих, также силясь понять, какая муха укусила нашего пророка-художника.

– Что с тобой, малыш? – интересуется Ольга. – У тебя что-то болит?

Эдик, продолжая пялиться в пол, мотает головой.

– Я тебе мешаю? – допытывается Кленовская. – Хочешь, чтобы я ушла?

Мальчик не отвечает. Впрочем, по его виду легко догадаться, что сейчас у него нет настроения общаться с опекуншей.

– Хорошо, тогда я, наверное, пойду. – Голос у Ольги дрожит, хотя она всячески старается не выказать волнения. – Только разреши мне сначала взглянуть на твой рисунок. Всего одним глазком. Можно даже издалека – обещаю, я не обижусь. Договорились?