Бело-зеленые полосатые шторы затрепетали, словно от ветра, величественно поднялись вверх и распластались на потолке. А в окне, прямо над нашим двором, над тополями и старыми крышами, висела, сверкая не хуже новогодней иллюминации, огромная летающая тарелка. Досифея знала, что такое называется тарелками, про НЛО тогда много рассказывали и по телевизору, и по радио. Еще говорили, что бывают летающие цилиндры и сигары, и даже сосиски летающие вроде бы были.

Вот только Досифея была свято уверена, что все это выдумки, что не бывает никаких НЛО — ни тарелок, ни сосисок. Домовые есть и стрешники, полтергейст и царские подарки, твари подземные и поднебесные, холодные гости и мертвый игумен, поющий под землей. И еще много всякого-разного есть, о чем даже их семейство только догадывается, а прочие люди и понятия не имеют. Но вот пришельцев всех этих — нет, не может их быть, ни матушка Авигея, ни бабинька Пантелея о таком не рассказывали, а в модные суеверия и прочие глупости учили не верить…

В ярком свете, будто прожектор со стороны улицы в окно направили, возникли тонкие серовато-бледные фигуры. Досифея их почему-то никак целиком разглядеть не могла, то длиннопалая, совсем лишенная мышц рука мелькнет, то раздутая голова с огромными темными глазами. Зато по головам она их сразу признала — ровно такой же шастал у Палны по чердаку.

Не в силах шевельнуться, Досифея сидела на табурете с ножом в бессильно опущенной руке, а в голове у нее все орало: «Нет вас! И без вас хватает! Не может вас быть!» А потом веки отяжелели, медленно сомкнулись, и перед глазами поплыли, сталкиваясь и меняя форму, зеленые круги…

О дальнейшем мы могли судить только со слов Досифеи, которая рассказывала про это невероятное происшествие мало и неохотно. Она говорила, что пришельцы общались с ней очень подробными и яркими картинками, причем их можно было не только видеть, но и слышать, нюхать и даже чувствовать. Картинки мелькали хаотично, пугая и путая гадалку, но наконец она поняла самое главное — пришельцы не умеют разговаривать, совсем, они общаются между собой как-то по-другому. Они не могли выйти на контакт с жителями нашего двора, потому что их никто не понимал, а реагировали только самые восприимчивые — дети. Которые, впрочем, тоже не понимали. Поэтому пришельцы и решили использовать специальные передатчики-игрушки, чтобы выйти на связь. А с дитями-то вы что творите, мысленно взъярилась на этом месте Досифея, как мертвые лежат, матери плачут… Но пришельцы качали раздутыми головами и показывали: с детьми все хорошо, они для связи. Для связи.

Досифея тоже попробовала вообразить несколько картинок, чтобы поговорить с ними, да и не только поговорить, но и пропесочить хорошенько. В эти картинки она вложила свою главную возмущенную мысль: зачем прятались на чердаках, игрушки подкидывали, детей впутывали, пришли бы в открытую к людям, к нам бы пришли, вот я же вас понимаю вроде как, а не маленькая, и вообще у нас во дворе не дураки живут и не пугливые, разобрались бы как-нибудь.

Тогда гости показали Досифее, как кого-то из них, тоже тощего и головастого, режут на операционном столе. Целая толпа людей в белых халатах сгрудилась вокруг него, возбужденно галдя, в воздухе стоял запах жженой кости — Досифея даже ощутила его во рту, точно ей сверлили зуб, — а головастый молча извивался и корчился. Его левый огромный глаз лежал в эмалированной ванночке рядом со столом, а глазница была наполовину заполнена прозрачной слизью.

Тут Досифея вспомнила изувеченных крыс и кошек, которые тоже лишились кто глаз, кто ушей, и бросила незваным гостям гневную картинку с маленькими трупиками. А это вы зачем делали, тоже для связи? — хотела спросить она, но не знала, как поточнее выразить это без слов.

Ей снова показали, как люди в белых халатах препарируют извивающегося пришельца блестящими скальпелями. Особенно Досифею расстраивало то, что мучители эти в белом — уж не врачи ли? Врачей Досифея уважала безмерно, без них бы она Пистимею, дочку свою единственную, не родила. Замучилась бы в родах, как замучилась мать Алфеи, которую прихватило раньше срока, в деревне, далеко от спасительных городских благ. В деревню она поехала к колдунам-староверам, узнать судьбу будущей дочери, а то ей и сны нехорошие снились, и на картах выпадала ведьмина смерть. Только о плоде своем думала, а что это может быть ее смерть, ей и в голову не приходило…

— Отдайте его нам, — раздался у Досифеи в голове бесстрастный детский голос. — Он пришел недавно. Покажите, где он.

Да кто — он? — мысленно воскликнула Досифея, и ей опять показали толпящихся вокруг операционного стола вивисекторов. Заклинило их, что ли, с досадой подумала она, и тут увидела другую картинку. На этой картинке была она сама, со свежим батоном под мышкой, она стояла у приоткрытой подвальной двери и заглядывала внутрь, звала кого-то… Опарыша она звала, нашего бездомного, пришедшего во двор за пару месяцев до того, как начали появляться игрушки.

— Его вам отдать? — ответные образы давались Досифее с трудом, выходили похожими на детские каракули, но она очень старалась и ее, кажется, худо-бедно понимали. — Юродивого? Он-то в чем провинился?

Мелькнула перед глазами из ее же воспоминаний составленная картинка с изуродованными звериными трупиками.

— Так это он делает? Почему?..

И Досифея в который уже раз увидела безмолвно бьющееся на столе головастое тело.

— Отдайте его нам.

Дальше, по уверениям Досифеи, она сама не помнила, как оказалась на улице, у подвальной двери, где иногда оставляла съестное для Опарыша. А в руках вместо ножа у нее были две положенные друг на друга тарелки — примерно такие же очертания имел сияющий объект, который она несколькими то ли минутами, то ли часами ранее видела над двором. Досифея подняла верхнюю тарелку и обнаружила под ней холодную котлету с макаронами.

— Эй, уважаемый! Поесть вот вам принесла!..

Досифея постучала по жестяной двери. Ей казалось, что не одна она стоит сейчас здесь и прислушивается к шорохам в глубине подвала, и от этого острого чувства чужого присутствия было не по себе.

Наконец из щели выглянуло бледное лицо. Досифея сделала пару шагов назад:

— Идите сюда, идите, покушайте.

Опарыш, бдительно осмотревшись, вышел из подвала и протянул к тарелке худые дрожащие руки. Господи, а пальцы-то… — успела еще подумать Досифея.