Авдей Петрович опять зажег лампу.

В избе стало светло, просторно и весело. Общий смех взбодрил людей, освежил.

– Прямо как спектакль устроил, - похвалил Ванюшку сердитый Енотов.
– Не хуже, как я в Благовещенске видел, в городском саду, еще при царе. Тоже там один все переодевался.

А Ванюшка уже при свете лампы прошелся по избе, подражая девичьей легкой походке, и пропел девичьим голосом:

Эх, подружка моя,

Что же ты наделала!

Я любила, ты отбила,

Я бы так не сделала.

При этом он помахивал над головой воображаемым платочком, смешно сгибал колени и обиженно вытягивал губы.

Все снова смеялись. И дядя смеялся.

А когда немного улеглось веселье, старик Захарычев, глядя на Ванюшку, сказал Авдею Петровичу:

– Артист.

– А что вы думаете?
– не скрывая гордости, ответил Авдей Петрович. Свободно может быть артистом. Ведь не все же артисты от бога приехали, некоторые и пешком пришли...

– Это совершенно верно, - подтвердил старик Захарычев.
– Очень просто может даже знаменитым артистом стать. Если его учить по-настоящему. А почему же? Будет артистом, как, допустим, этот самый...

– Как Шаляпин, что ли?
– спросил Енотов.

– Нет, зачем! Я другого хотел сказать. Этот... Ну, его еще на коробках папиросных рисовали... Ну, как же его?..

Но фамилию этого артиста так и не смогли вспомнить.

За окном послышались частые выстрелы.

Авдей Петрович и Ванюшка первыми вышли на улицу. За ними поднялись и остальные.

Это небольшой белогвардейский отряд, заблудившийся, как выяснилось потом, сбил наше сторожевое охранение и вошел в деревню.

Бой продолжался часа два и затих так же внезапно, как начался. Белогвардейцев удалось окружить, хотя они и оказали сопротивление.

Пленных заперли в поповском сарае около церкви, выставили охрану. И партизаны снова разбрелись по избам.

– А где же лобанчик?
– встревожился Авдей Петрович, вернувшись в избу.
– Никто не видел моего племянника Ванюшку?

Ванюшка лежал на снегу в овраге и корчился в муках, раненный в живот.

– Как же это тебя угораздило?
– наклонился над ним Авдей Петрович. Все почти целы, а ты...

– Вот так, дядечка, получилось, - виноватым голосом ответил Ванюшка, преодолевая нестерпимую боль.

Его подняли, принесли в избу.

Местный фельдшер, сухопарый человек в латунных очках, осмотрел рану, сказал, что в его практике это исключительный случай, но все-таки сделал перевязку и пожалел, что Дудари опять захватили белогвардейцы. А там, в Дударях, живет старинный фельдшер Зуев Егор Егорыч, который может делать даже хирургические операции. Но сейчас в Дудари не добраться - и далеко и страшно. И еще с вечера был слышен взрыв - это, говорят, белые взорвали мост под Дударями. По льду же теперь, пожалуй, не пройти. Лед не крепкий. Март месяц на исходе. Последние морозы. Скоро весна.

Фельдшер все это говорил, стоя у топчана, на котором лежал Ванюшка.

– А в чем дело?
– вдруг сказал Семка Галкин.
– Я схожу в Дудари, если меня Базыкин отпустит. И если вы записку дадите к этому Зуеву, - обратился он к фельдшеру.
– Я могу его привести сюда. Неужели же он откажется пойти со мной, если такое дело и он является тем более работник медицины?

– Зуев-то бы пошел, я его лично знаю, и записку я напишу, - пообещал фельдшер.
– Но ведь я же говорю, и вы сами знаете, в Дударях белые...

– А в чем дело?
– опять сказал Семка Галкин.
– Раз я говорю - могу, значит, я сделаю.
– И, помедлив, добавил: - Только пусть еще кто-нибудь со мной пойдет, чтобы я не оробел в случае чего...

– А говорил, что обратно этой дорогой через тайгу ни за что не пойдешь, - напомнил Захарычев.
– Ведь другой-то дороги нету...

Но Семка ничего ему не ответил, пошел искать Базыкина, чтобы спросить разрешения пойти в Дудари. И Енотов с ним пошел.

– Боевой, оказывается, парень. И не обидчивый, - поглядел ему вслед Авдей Петрович.

И повернулся к племяннику.

– Лобанчик, слышишь? Этот паренек - Галкин, что ли, - за доктором хочет идти в Дудари? Слышишь?

Ванюшка лежал с закрытыми глазами. Он уже ничего не слышал. А Авдею Петровичу хотелось, чтобы племянник обязательно узнал, каким хорошим парнем оказался этот Семка Галкин. И он несколько раз повторил над Ванюшкой одни и те же слова.

Наконец Ванюшка открыл глаза.

– Не надо, - сказал он твердо и решительно, собрав, может быть, все силы.
– Не надо. Белые его повесят в Дударях. А мне это не надо. Не надо доктора. Не успеет он.