— Сейчас расплачусь от сочувствия, — фыркнула Виолетта, ногти разглядывая. — Вот же… вчера только была у мастерицы. Клялась, что две недели как минимум. А оно уже облазить начало!

Коляску нашли.

И доктор, заглянувший в палату — возражать и возмущаться он не стал — проконтролировал процесс переноса моего драгоценного тела.

— Вывезет пусть тоже он, — Викуся ткнула пальчиком в охранника. — А я уже там покатаю… тогда и расскажешь, чего тебя перемкнуло.

Чтоб я знал.

Не в ней дело.

И не в Тимохе, который время от времени заглядывал. Когда с Ленкой, с которой сдружился, как он сам выразился — на всю жизнь, когда и сам. Тимоха, пожалуй, единственный не раздражал меня. Наоборот. Снова хотелось жить.

Вот так… просто.

Как никогда не жил раньше. Без подвигов и без понтов. По-человечески, как это у всех выходит. У всех вокруг, кроме меня. Но Тимоха уходил, и я погружался в вялую муть существования, которое казалось на диво бессмысленным.

— Говорят, ты книжку писать решил, — первой заговорила Виолетта. — Эй ты… как тебя… иди, погуляй. Да не боись, не придушу…

— Если решишь, сопротивляться не стану.

— Да ну тебя, Громов, — отмахнулась она. — С такими шуточками… и на хрена оно мне? Хочешь помереть — сам вешайся, без моего участия.

И главное, не понять, шутит или нет.

— Как… дети?

— Дети? Да нормально. Старшая вон работает вовсю. Младшему последний год остался. Тот ещё обалдуй. А ты что, по племянникам соскучился?

— Может, и соскучился… замуж у тебя там не собирается?

— Дочка? — уточняет зачем-то. — Хрен его знает. Нынешние не особо и торопятся. Живёт там с кем-то, но даже вот не скажу, всерьёз это у неё или так, здоровья ради…

Парк при больнице имелся.

Приличный такой. Поднимались ввысь дерева, в зелёной гриве которых уже появились первые капли осенней желтизны. И тяжелые листья попадались на вымощенной белою плиткой дорожке. Цвели цветы.

Птички пели.

И люди гуляли. В одиночестве вот или парами. Иные — в колясках, как мы. И со стороны мы с Виолетткой кажемся такою обыкновенною парой.

Чушь какая.

— Тебе-то что, Громов? — она свернула на боковую дорожку, которая вывела к беседке. Дикий хмель, затаившийся в зарослях шиповника, подобрался и к ней, взметнулся тяжелою волной, погребая под собственным весом хрупкое кружево дерева.

Беседка была крупной.

И пандус имелся.

По нему Виолетта коляску и затолкала, чтобы потом развернуть. И наклонившись к самому моему лицу, заглянула в глаза:

— Или совесть замучила?

— Меня?

— Действительно… чего это я. Какая у тебя совесть? — она отступила и села на лавочку, чтобы вытащить из безразмерной своей торбы сигареты. — Или Викусю дразнить собираешься? Он и так вон места себе не находит. А женушка его вовсе… дура.

Виолетта махнула рукой.

— Как по мне, понятно, что любви глубокой родственной меж нами нет, а потому смысла нет вокруг тебя танцы водить, надеясь, что ты вдруг осознаешь, сколь им задолжал, и растаешь.

Дым был горьким.

— Дай… — я протянул руку.

Ладонь дрожала, пальцы ещё скукожились и вряд ли я сумел бы их распрямить, но всё же вот вытянул. Сам.

— Охренел? — удивилась Виолетта. — Ещё скопытишься. Потом доказывай, что я не виновная…

— Да ладно… ещё скажи, что опечалишься.

— Вот уж точно нет. Но проблем отгребу.

Однако сигарету дала.

Надо же… ничего не ощущаю. Дым как дым. Горький. Едкий. И никакого удовольствия. В этом всё дело. Я осознал факт ясно-ясно, как оно случалось порой.

Я перестал получать удовольствие от жизни.

От вкуса еды.

От способности сесть. От прогулки этой… когда я в последний раз выходил из палаты? И вообще был на улице? От воздуха. От общения. От всего.

— Спасибо, — я вернул сигарету. — Слушай… а с жильём у них как?

— Ты серьёзно или опять глумишься? — Виолетта прищурилась. — Как у всех молодых… что нам от мамки осталось, то ещё есть. А они вон… ипотеку, знаю, собирается. Но с нынешними ценами только и потянет, что однушку или эту вон… студию… видела я эти студии нынешние. Конура у хорошей собаки и та побольше.

— Серьёзно. Погляди… если есть на примете жилье… ты лучше знаешь, что им надо. Две-три комнаты, нормальный район чтобы…

— Громов? — вот теперь Виолетта окончательно напряглась. — Ты… чего?