Шрифт:
— А надо ли им противиться? — снова провокационно хмыкнула бабка.
Подпоручик засмеялся, покосился на молодых дам и отсалютовал графине рюмкой с коньяком.
Потом дамы потребовали от него песен.
— Юрий Александрович! Признаюсь, голос у вашего друга, Максима — очень хорош. Но мне больше импонирует именно ваша манера исполнения. Так что… Спойте! — не то попросила, не то потребовала хозяйка.
— Не смею противиться просьбам прекрасных дам! — настроение у Плещеева было на высоте.
«М-да… и Софочку за плечико пожамкал, и Катю по ножке погладил! Жизнь удалась! Ха-ха-ха!».
Берега, берега. Берег этот и тот. Между ними река моей жизни… Между ними река моей жизни течет, От рожденья течет и до тризны.«Как же все-таки их «торкают» такие песни. Обалдеть! Вон как дамы «разомлели»!».
А на том берегу — незабудки цветут. А на том берегу — звезд весенних салют, А том берегу — мой костер не погас. А на том берегу было все в первый раз!— Шельмец! Шельмец и пройда! — пришлепнула ручкой по подлокотнику старая графиня, промачивая платочком в другой руке глаза, — Нельзя же так с дамами!
Плещеев улыбнулся и продолжил:
Где взять мне силы разлюбить И никогда уж не влюбляться, Объятья наши разлепить, Окаменевшими расстаться?И с удовольствием заметил, как Софья внезапно прикрыла рукою родинку на верхней губе, когда:
Я был блажен, я был жесток В своих желаниях ревнивых, Чтоб хоть на родинку еще Была ты менее красивой.«Ага! А Катюша-то покосилась с досадой на подругу! Хе-хей! Вот так-то!».
Ну и добил дам Плещеев:
Дай бог слепцам глаза вернуть и спины выпрямить горбатым. Дай бог быть богом хоть чуть-чуть, но быть нельзя чуть-чуть распятым.Старая графиня сама вызвалась проводить подпоручика до дверей, шепнув на пороге:
— Я сама грешница старая и все понимаю. Но ты уж моим девкам голову совсем не заглуми! Одно дело побаловаться всласть… Это я понимаю, дело молодое! Другое дело… если они всерьез голову потеряют. Негоже так-то! И ежели что… С Катериной — осторожно! Все же ж таки она женщина замужняя. Так что… чтобы — шито-крыто!
Потом, сменив голос, нацепив серьезную мину, закончила:
— Так что, голубчик, договорились! Значит, в среду, к обеду ждем вас!
Закончив тренировку, Плещеев скинул с головы кожаный самодельный шлем с проволочной редкой маской, и отер пот с лица:
— Никита! А что, Ефим-то — дома ли?
Казак, тоже переводивший дыхание, не враз ответил:
— Да дома пока… Но скоро — на службу. Весна на пороге, а значит, и абреки проснутся. Опять разъезды, патрули… А то и какое дело сурьезное подоспеет.
— Ты вот что ему скажи… Завтра приеду, разговор есть. Пусть уж подождет к обеду. Дед-то как?
— Да что дед? Нормально дед. Ходит по базу, да покрикивает на всех, подгоняет. Сеять скоро надо, вот… Работы невпроворот будет. А ведь ее всю нужно до службы сробить!
— Так, ты — передавай! К обеду, значит, завтра…
Надумал Плещеев отдать должок Подшиваловым, попробовав поставить на ноги мать Ефима, старую Марию. Или — «Марею», как называл ее дед, Еремей Лукич.
«Хотя — какая же она старая? Ей лет-то… около пятидесяти. Может — чуть больше. В реальности у нас — пятидесятилетние дамы… некоторые! Еще и молодых женщин за пояс заткнут — и по внешности, и по активности. Ту же Кристину Владимировну возьми, заместителя шефа — ого, какая дама! Если сзади посмотреть, так больше тридцати не дашь, все при ней. Да и спереди… Как говорится — таких на помойку еще не выкидывают! А здесь… вырабатываются люди очень быстро. Если кто из высокородных — у тех получше, но из простых… М-да… Ей чуть за пятьдесят, а выглядит — на семьдесят, а то и хуже. Это если вообще — доживают!
А ты вот порхаешь, порхаешь — как мотылек! А где чувство социальной справедливости? Где совесть и разум? Ага… А что мне — революцию на восемьдесят лет раньше начинать? Глупо… Революция, как тот прыщ, должна созреть. Условия там разные, движущие силы, верхи не могут — низы не хотят. Что там еще было?
Так что, попала лапа в колесо, пищи, но беги! Вот помогу матери Ефима — хоть такой вклад в справедливость. Маленький? Ну, да — невеликий. Но… хреновый с меня прогрессор, прямо скажем!».
Юрий обмылся снова под умывальником. Опять полностью раздевшись, гипотетически развращая купчиху. Хохотнул про себя, покосившись на окна второго этажа хозяйского дома. Обтираясь полотенцем, поданным Некрасом, вернулся к своим мыслям:
«Ну что… порефлексировал? Ну так — живем дальше!».
Глава 24
— Ну так что ж, казаки? Какое будет ваше решение? — Плещеев сидел за столом в доме Подшиваловых.
В торце стола, как и положено — под иконостасом, сидел глава семьи, дед Еремей Лукич. Ефим расположился напротив подпоручика. Лица у казаков были задумчивые.