– Немецкое слово. Оно переводится как чистая культура микроорганизмов одного вида, у которого изучены морфологические и физиологические особенности. Так вот повторяю, штамм оспы был сохранен в Штатах и в России. В США – больше четырехсот образцов, и у нас в Институте – в три раза меньше.

– Наша и американская коллекции пересекаются, дублируют друг друга?

– Как раз нет. Все образцы вирусов были взяты в разных географических пространствах, у разных возрастных групп болевших, разных по времени вспышек. Словом, мало общего. Вот почему имеет особенный смысл существование двух музеев оспы!

Турецкий уже заметил, что об оспе Будников говорил с жаром, с каким иной не стал бы и о любимой женщине рассуждать.

– Понятно. Давайте вернемся к вашему институту.

– Пожалуйста, – пожал плечами Будников. – Ряд проектов Института молекулярной биологии посвящен организации снабжения бактериологической лаборатории, где хранятся российские запасы вируса оспы, более совершенными приборами и оборудованием биологической безопасности, а также противооспенными вакцинами нового поколения и антивирусными препаратами, созданными в результате работы с живой культурой. А недавно было получено новое вентиляционное оборудование и технические средства обеспечения безопасности. Проложены оптоволоконные линии связи, обеспечившие доступ в Интернет и к другим источникам информации. В соответствии с рекомендациями Всемирной организации здравоохранения, исследования ведутся в направлении поиска низкотоксичных вакцин, специфических лекарственных препаратов, изучения различных штаммов вируса оспы на молекулярном уровне и выработки новых методов защиты населения от болезни. На эти проекты нам было выделено два миллиона долларов.

– Кем выделено?

– Финансирование осуществлялось министерством здравоохранения Соединенных Штатов и американским Агентством по уменьшению опасности.

– Кем?! – оторопел Турецкий.

– Вы не ослышались. Вот посмотрите. Это письмо Баткина правительству США:

«Я рад сообщить вам, что в нашем институте началась работа по исследованию вируса оспы в рамках совместной программы. Лаборатория была подготовлена и сертифицирована в соответствии с национальными и международными требованиями. Это без сомнения стало возможным только благодаря той серьезной поддержке, которую вы оказываете проектам, связанным с биологической безопасностью, и программе изучения вируса оспы. Прошу принять мою самую глубокую благодарность за вашу постоянную помощь и ваши усилия по продвижению этих проектов. Мы уверены, что наши ученые приложат все усилия для успешной реализации утвержденной Всемирной организацией здравоохранения программы исследования вируса оспы».

– А сколько получают ваши сотрудники?

– В среднем где-то около пяти тысяч рублей.

– Весело, – только и сказал Турецкий. – А если кто-то из них сбежит отсюда с этим… как его… штаммом?

– Вы помните, как вас проверяли, когда вы сюда въезжали? – спросил Баткин. – А на выезде будет еще хуже.

– Но теоретически это не исключено? – настаивал Турецкий.

– Не знаю, – после паузы сказал Будников.

– Но если не сами вирусы, то какую-то информацию о них вынести все же можно? – допытывался Турецкий. – Ведь ваша деятельность приравнена к секретным материалам.

Будников посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил.

– Ну вот что. Мне это все надо обдумать. Идите занимайтесь своим экспериментом. Через сколько освободитесь?

Будников посмотрел на часы:

– Часа через два, не раньше.

– Ладно, после с вами пообедаем, вы здесь едите вообще-то? – забеспокоился Турецкий.

– Да. Вы можете воспользоваться пока этой комнатой. Это, кстати, кабинет Баткина.

– Годится. Последний вопрос, пока вы не ушли. Баткин же исчез вместе со своей машиной?

– Ну да, насколько я знаю.

– А что это была за машина?

– «Тойота» очень старенькая, еле бегала, – металлолом, одним словом.

Правый руль, сообразил Турецкий. Ирка не заметила правый руль. Никого, кроме Баткина, в его машине не было, когда он за внучкой приезжал.

Турецкий позвонил Федоренко и начал было ему объяснять суть задачи: поехать в Орехово-Борисово, найти дворничиху, которая убирается у Баткина, но Миша прервал:

– Сан Борисыч, вы же мне вчера все это говорили.

– Хм, – сказал Турецкий. – Действительно. – На самом деле он так этого и не вспомнил.

– Ну и что, когда ты едешь туда?

– Так я уже съездил, Сан Борисыч.

– Ага. И что она говорит?

– Да что говорит? Ее мудрено понять. Говорит, что последний раз видела его…

Тут у Турецкого села батарейка в телефоне. После некоторого размышления он перезвонил с аппарата, стоявшего на столе, но теперь у Миши было занято.

Ну и ладно. Может, оно и кстати. Турецкий взял тайм-аут и принялся размышлять. Итак, Баткин занимается какими-то суперультрамегасверхсекретными опытами с оспой. Это означает, что его исчезновение может быть как результатом его собственного разгула, так и чьим-то злокозненным участием. Будников говорит, что коллекций этих… штаммов в мире всего две. Допустим, какая-нибудь злобная маленькая страна хочет дать своему соседу по шапке. Или, допустим, это какая-то организация, группа террористов…

У американцев, ясен хрен, они ничего не выкрадут, у нас – с такой нетипично серьезной организацией дела, – впрочем, тоже. Но можно выкрасть не ампулу, не контейнер, или в чем там эта зараза хранится, можно ведь выкрасть человека, у которого это все в голове. Можно? Можно. И такой человек ведь не один. Вероятно, Будников, как руководитель лаборатории, обладает знаниями не меньшими, нежели Баткин. Значит, первое, что надо сделать, – это заняться организацией его охраны. И конечно, так, чтобы он сам об этом не подозревал. Иначе начнет вести себя неестественно, и тогда пиши пропало, на живца никого не поймаешь, а попробовать можно, хм… Турецкий от удовольствия даже руки потер. Когда еще у него будет подобная свобода действий? А в случае провала, может, попроситься к президенту в домашние, так сказать, детективы?