– Я знала, что вы так скажете. Но скамьи нельзя убирать просто потому, что так решило большинство. Они имеют историческую ценность. Что скажет «Английское наследие» [11] ?

– Скамьи викторианские, – вмешался в разговор Нед Твейт, в прошлом директор начальной школы. Он заметил Стеллу с крыльца. – В них нет ничего особенного, Стелла.

– Благодарю вас, Нед, – ответила Стелла, не поворачивая головы, – но я разговариваю не с вами, а с ректором.

Нед, умевший, когда нужно, быть непробиваемым йоркширцем, сказал:

– Стелла, я член приходского совета, а этот вопрос в его ведении. Если вас что-то смущает, не мучьте нашего настоятеля и поднимите этот вопрос на совете.

И, решительно выставив вперед нижнюю челюсть, Нед позвенел связкой ключей, висевшей у него на поясе вместе со множеством мешочков, брелоков, перочинных ножей и поясной сумкой, которую дочь шутки ради привезла ему из Сан-Франциско. Дэниел про себя удивлялся, как этот ремень еще умудряется поддерживать брюки, а не тянуть их вниз вместе с многочисленными карманами.

Это была последняя капля.

– Я и подниму этот вопрос на совете, даже не сомневайтесь, – сказала Стелла. – И не забывайте, ректор, что завтра годовое собрание цветочной гильдии. У нас там есть один вопрос на повестке дня. Возможно, вы еще передумаете.

Она явно сдержалась и не высказала всего, что было у нее на уме, но ее прощальный взгляд дал Дэниелу понять, что поддержки прихожан у него меньше, чем он надеялся. Его кольнула тревога.

– Я же говорил, – сказал Нед.

– Что именно?

– Что ваша идея вызовет переполох. Это же перемены.

Неважно, сколько Дэниела не было дома – неделю или всего четверть часа, – стоило ему повернуть ключ в замке, как таксы, Космо и Хильда, неизменно встречали его оглушительным и нестройным лаем. Профессия приходского священника располагает к тому, чтобы иметь собак. Приходским священникам не приходится уезжать далеко от дома; у тех из них, кто служит в деревне, даже в тощие годы есть сад; в церквах, где служат священники вроде каноника Клемента, как правило, любят собак: особый знак милости к этим тварям Божьим – миска с водой у южного крыльца. Завести собак стоило и из менее благородных соображений: привычка Космо и Хильды заливисто лаять при приближении посторонних (от которой Дэниел решил их не отучать) помогала отсеивать праздных посетителей – что необходимо, когда по долгу службы твой дом якобы открыт для всех (на самом деле быть открытым для всех невозможно и никогда не было возможно). На прогулке же таксы могли быть как поводом завязать разговор, так и поводом избежать разговора, и это их свойство Дэниел старался использовать с умом. Но больше всего он любил собак за то, что, лишенные человеческих недостатков, они не пытались путем ухищрений выставить себя в лучшем свете и не были эгоистичны, а любовь их была бескорыстна и не зависела от взаимности и степени знакомства. Вот поэтому, думал иногда Дэниел, королева окружает себя корги: ради любви без раболепства.

Он по обыкновению просвистел торжественную мелодию, тем самым сообщая матери о своем прибытии. Когда она переехала к нему, в ректорском доме пришлось завести новые правила, но правила эти – во многом подобно таинственным законам и принципам британской конституции [12] – зачастую обнаруживались лишь при их нарушении. Если бы мать Дэниела спросили, она бы, конечно, сказала, что не любит, когда свистят, и считает это вульгарным; однако жизнь сложилась так, что она сама научилась заправски свистеть и теперь пронзительным свистом ответила сыну. Это означало: «И я здесь, я дома».

И в самом деле, Одри Клемент была здесь. Будучи в молодости сильной и властной личностью, она осталась не менее сильной и властной и в старости: характер ее, пожалуй, становился тем крепче, чем слабее становилось здоровье. Иногда Дэниел думал, что она похожа на Пия IX, который, утратив контроль над Папской областью, взамен принял догмат о собственной непогрешимости.

Он нагнулся, потрепал собак за уши, положил ключи в ящик стола и прошел в комнату, которая строилась как утренние покои [13] , а теперь стала гостиной его матери. Она всегда любила солнце, а с возрастом, когда зрение ослабло, стала особенно жадной до дневного света. Дэниел, в быту по-холостяцки придирчивый и консервативный, прежде бoльшую часть времени проводил у себя в кабинете, но с приездом матери поневоле стал чаще вылезать из-за письменного стола и теперь делил с ней ее гостиную – там было теплее и уютнее, чем в гостиной для посетителей (где он занимался делами прихода и вел социальную жизнь – если можно назвать социальной жизнью нечто столь небогатое на события).

– Здравствуй, мой милый, – сказала мать, подставляя ему щеку для поцелуя. – Как раз идут «Пластинки на необитаемом острове». Скаргилла [14] пригласили.

Из радиоприемника «Робертс», настроенного на волну, которую Одри Клемент по старой привычке именовала «Хоум сервис» [15] , донеслись звуки гимна «О милосердная любовь» [16] .

– Странный выбор для Артура Скаргилла, – сказал Дэниел.

– А вот видишь как. Выбрал хорал. От «Милосердной любви» до «Интернационала» один шаг.

– Думаю, так и есть. А что еще он выбрал?

– Эдит Пиаф, Je ne regrette rien.

– Надо же, как дерзко. Хочешь кофе? – спросил Дэниел, уже направляясь на кухню: он и так знал ответ.

Мама Дэниела недавно узнала о существовании кофе без кофеина, поверила, что с его помощью сможет ухватить за хвост неуловимый ночной сон, и теперь пила только его. Дэниел же не был готов отказаться от утреннего источника бодрости. Поэтому рядом с чайником теперь стояло сразу два кофейника и две стеклянные банки «Килнер» – в одной был кофе для Одри, в другой – для Дэниела. Иногда он их путал, и никто не замечал подмены: по всей видимости, разница между кофеиновым и бескофеиновым кофе была скорее духовного, нежели материального свойства.