– Сказал, что жена-инвалид не нужна.

Всё ещё горько. Сколько слёз выплакано, сколько ещё впереди? Я же по-прежнему его люблю, сердце просто так из груди не вырвешь.

– Мудак, – припечатывает Славка. Полностью с ним согласна. – Не понимаю людей, которые так поступают. Прости, конечно, но хороших слов для него у меня нет.

– Понимаю. У меня тоже. – Усмехаюсь. Как приятно слышать именно такие слова! А то от мамы только одно звучит: он одумается, он вернётся, всё наладится. Я же с каждым днём всё сильнее понимаю, что не смогу простить. Может, попытаюсь, но скорее всего не смогу. Пока я боролась с болезнью, он развлекался и продолжает развлекаться. Дети не знают – говорят, что папа в командировке. Мама им тоже ничего не сказала. Видимо, это придётся сделать мне. Страшно представить, как рухнет их уютный мирок.

Больше к этой теме мы не возвращаемся. Славка уходит где-то через час, проводив до палаты. Помог разуться, несколько раз спросил, не надо ли чего. Перед уходом заявил:

– Учти, я ещё приду. Так просто от меня не отделаешься.

Как будто я хочу. С ним интересно, хоть какое-то разнообразие. Вечером в палату приходит Зарина. Её скоро выписывают, так и светится – соскучилась по детям и дому.

– Кто этот красавчик?

– Скажешь тоже – красавчик, – смеюсь. – Это Славка, мой одногруппник.

– То, что он твой одногруппник, не делает его бесполым. Интересный мужчина.

– Что скажет твой муж, когда узнает, что ты на других смотришь?

– Зарежет, – хмыкает Зарина. – Но это не мешает мне замечать внешность окружающих. Он – прямо голубоглазый викинг. На актёра одного похож.

Никогда не смотрела на Славку с этой стороны. Да что там, для меня, кроме Тёмы, никого не существовало. Да, Славка симпатичный, и фигура не подкачала, но до Тёмы ему далеко.

– Ты бы присмотрелась к нему, – продолжает Зарина, как ни в чём не бывало. – Он же ещё придёт?

– Придёт. Но…

– Что «но»? Ещё замужем? Знаешь, если бы Джамал хотя бы один день ко мне не пришёл, я бы такой скандал закатила!

Не могу представить вечно улыбчивую Зарину в гневе, но она говорит серьёзно, даже глаза мрачно сверкают. Суровая горная женщина. В старину, наверное, с кинжалом бы ходила.

Присмотреться. Не хочу я ни к кому присматриваться! В груди дыра, куда утекли все чувства, только боль осталась. Лежу в темноте и представляю, как Тёма вернётся. Как уже устала от этих качелей: от ненависти к нему до такой любви, что дышать тяжело. Вспоминаю его улыбку, слова, губы, и внутри всё ноет. Заставляю себя не смотреть наши фотографии, не представлять его на отдыхе, не заходить в его соцсеть… Но сегодня, не сдержавшись, открываю нельзяграмм. Лучше бы не делала этого.

Нет, у него хватило ума не выкладывать фотографии любовницы, но довольство буквально сочится с экрана и обжигает кислотой. Он там был счастлив, уж я-то знаю эту улыбку. Яркое солнце, бескрайний горизонт, пышная зелень… Не скажешь, что у него жена при смерти в больнице. Человек вовсю наслаждается отдыхом. Страшная догадка поразила молнией – у нас был тур на двоих. Выходит, он не один поехал? Не нашёл кого-то там, а потащил с собой другую. А что, проверять некому. Лихорадочно вспоминаю имена его сотрудниц. Для этого захожу на страничку их фирмы, ищу, ищу, и, кажется, нахожу.

Одна постоянно рядом с ним на фотографиях. Высокая брюнетка с карими глазами и ярко-красными губами. Эффектная. Моя полная противоположность: я миниатюрная сероглазая блондинка. Тёма всегда говорил, что я – фарфоровая куколка. Эта же – пантера. Женя. Сталкер из меня, оказывается, отличный, потому что на её личную страницу я выхожу через десять минут. Уже подозреваю, что там увижу, но всё равно невыносимо больно.

Внутри всё сперва леденеет, а потом резко бросает в жар. Руки начинают ходить ходуном. Тёма на каждой фотографии. Мой, любимый, родной мужчина обнимает другую. Смеётся с ней. Целует на кадр. Занзибаром не ограничивается – тут и Нижний Новгород, куда он ездил недавно, и Екатеринбург, и Владивосток, в который он предлагал поехать с ним, но я не смогла, потому что Андрюша заболел. Фотографии, фотографии, фотографии… В глазах рябит и дрожит, расплываясь. Слёзы текут, прожигая кожу. Зажимаю рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Сколько у них это длилось? Не один год точно. Дома любящий муж, там – горячий любовник, судя по фотографиями разворошенной постели в гостиничных номерах. Меня начинает мутить.

Как там мама говорит? Спасибо, что заразу в дом не принёс? Может, поблагодарить, что детей на стороне не завёл? Телефон выпадает из ослабевших рук. Сжимаюсь в комок, всхлипываю. Боль слепит, гораздо сильнее той, что скрутила перед больницей. Так болит, окончательно умирая, сердце.

Викуся и Андрюша приходят ко мне, когда заканчивается март. Все трубки, кроме той, что в горле, уже сняли, и выгляжу я получше, но всё равно вижу страх и слёзы в детских глазах. Обнимаю обоих так сильно, как могу, шепчу успокаивающе:

– Всё хорошо. Маму скоро выпишут.

Они обнимают и тихо всхлипывают. Родные мои. Вот она – единственная причина жить.

– А папа до сих пор не вернулся, – говорит Андрюша.

Горький комок перегораживает горло. Надо рассказать. Вчера я сказала Дане – он звонит почти каждый день. Скрывать уже нет смысла. Сын отреагировал резко:

– Больше его в моей жизни не существует.

Я даже сглаживать не стала. Это его решение, как и было решением Тёмы нас бросить. Раз до сих пор стыдно детям на глаза показываться, я адвокатом работать не собираюсь.