Вредная терапия. Почему дети не взрослеют

Журналистка-расследовательница Эбигейл Шрайер погружается в индустрию психотерапии для подростков, обнаруживая поразительные и подчас пугающие вещи. Собрав сотни интервью с детскими психологами, подростками, их родителями и учителями, Шрайер разбирается в том как институционализированная психотерапия изменила наш подход к обучению и воспитанию детей, наши способы разговаривать и взаимодействовать с ними. Похоже, что нынешний кризис взросления и проблемы с юным поколением (на которые сейчас – как и во все времена – принято активно жаловаться) во многом проистекают как раз из наиболее распространенных методик терапии.

Abigail Shrier

Bad Therapy. Why the Kids aren’t Growing Up

Издательство CORPUS ®

Говоря о “кризисе психического здоровья у молодежи”, люди часто смешивают между собой две отдельные группы. Одну из них составляют дети и подростки, которые страдают от серьезных психических болезней. Таких, которые в худшем случае, если их не лечить, лишают больного возможности плодотворно трудиться, находиться в стабильных отношениях и вообще закрывают для него перспективу нормальной жизни. Для этой группы кризис психического здоровья – вопрос безраличия общества и недостатка усилий медиков. Эти немногие дети нуждаются в лекарствах и заботе психиатров. Моя книга не о них.

Моя книга посвящена второй, гораздо более обширной группе: детям, которые тревожны и одиноки, неприкаянны и грустны. Студентам колледжа, которые не могут послать резюме, чтобы устроиться на работу, без трех – или десяти – звонков маме. Мы обычно не оцениваем их проблемы как “психическое заболевание” – но и не можем сказать, что они живут полноценной жизнью. Они подыскивают себе диагнозы, не в силах объяснить свои чувства. Каждый раз им кажется, что это “оно”, но “оно” постоянно меняется.

Мы обрушиваем на этих детей лавину лекарств, психотерапий, ресурсов для “улучшения психического самочувствия” – часто просто ради профилактики. Мы идем на поводу у неверных диагнозов и спешим все поправить неверными средствами.

Этим летом мой сын вернулся из лагеря с больным животом. Поскольку боль все никак не проходила, я решила отвезти его в клинику педиатрической скорой помощи. Осматривавший нас врач сказал, что аппендицит он исключает. “Наверное, просто обезвоживание” – таков был вердикт. Уходя, и прежде чем отпустить нас домой, врач попросил дождаться другого человека из медперсонала, которому нужно было задать нам несколько вопросов.

В кабинет деловито вошел крупный мужчина в черной больничной униформе, в руках он держал планшет для бумаг. “Если вы не против, нам нужно остаться наедине – я проведу небольшой психиатрический скрининг”, – сказал он. Только пару секунд спустя до меня дошло, что этот мужчина хотел остаться наедине с моим сыном – и я ему мешала.

Я попросила посмотреть его анкету; она оказалась официальным бланком, выпущенным Национальным институтом психического здоровья – госучреждением федерального уровня. Ниже идет полный, без сокращений, список вопросов, которые этот медработник собирался задать моему двенадцатилетнему ребенку, оставшись с ним с глазу на глаз:

1. За последние несколько недель у тебя возникало желание умереть?

2. За последние несколько недель не возникало ли у тебя чувство, что для тебя или твоей семьи было бы лучше, если бы ты умер?

3. За последнюю неделю не возникали ли у тебя мысли о самоубийстве?

4. Пробовал ли ты когда-нибудь покончить жизнь самоубийством? Если да, то как? Когда это было?

5. Думаешь ли ты о том, чтобы покончить с собой, в настоящий момент? Если да, пожалуйста, опиши эти мысли [1] .

Когда медработник попросил меня покинуть помещение, с его стороны тут не было никакого самоуправства. Он действовал буквально по инструкции – “Инструкции для младшего медицинского персонала”, которая предписывает довести до родителей следующий текст: “Этот опрос мы проводим в условиях конфиденциальности, поэтому я попрошу вас выйти на несколько минут. Если нам покажется, что благополучию вашего ребенка что-то угрожает, мы вам об этом сообщим” [2] .

Пока я везла сына домой из клиники, меня не отпускала мысль о возможности другого исхода. А что, если бы в этот раз мне отказала моя несговорчивость? Дети часто стараются угодить взрослым и отвечают то, что, им кажется, от них ожидают. Что, если бы мой сын, оставшись один на один с этим огромным мужиком, хоть раз ответил утвердительно – реагируя на посыл, который он мог почувствовать в этих вопросах? И что тогда – его не отпустили бы со мной из клиники?

А если бы это и правда был ребенок, которого посещали мрачные мысли? Неужели это лучший способ ему помочь: разлучить с родителями и поставить перед необходимостью отвечать на вопросы о самоубийстве, чем дальше, тем дотошнее?

Я привезла сына не на прием к психотерапевту. Я не записывала его на нейропсихологическое обследование. Я привезла его к педиатру из-за боли в животе. Не было никаких показаний, никаких даже поводов, чтобы подозревать, что он психически нездоров. Но медбрата это не смутило. Он знал, что никаких поводов ему не требуется.

Мы, родители, стали так нервно, так сверхнастороженно – почти одержимо – относиться к психическому состоянию своих детей, что теперь то и дело позволяем всякого рода специалистам в этой области выставлять нас за дверь. (“Мы вам об этом сообщим”.) Стремясь воспитать хорошо адаптированных детей, мы десятилетиями слушались их советов. Возможно, это была гипертрофированная реакция на наших собственных родителей, которые исходили из противоположного – что уж если с кем и советоваться о том, как вырастить нормального ребенка, то в последнюю очередь с психологами.