— Пленные?

— Шестеро, ваше сиятельство. Остальные… не сдавались.

Поручик показал на ряд тел у церковной стены — австрийцы в сине-серых мундирах лежали аккуратным строем, сложенные как дрова. У некоторых во рту блестели гильзы — последний патрон для стрельбы.

— Негусто вышло. — я хмыкнул, — Их тут сколько сидело? Как минимум полторы роты, а то и вовсе две, а пленных всего шестеро получается?

— Так мы ведь их не просто фугасами закидывали, ваша светлость. — поручик нервно хохотнул, поглаживая себя по аккуратно уложенным усам, — Осколочными их посекло. А им чем ответить оставалось? Пушечками полевыми? Толку от этого большого не будет. Только падлюки эти догадались жижу сделать какую-то, что горит отлично, только и смысла от неё столь большого всё равно не будет. Тут ведь и попасть нужно будет, чтобы на двигатель натекло.

— Тоже верно, но в следующий раз нам бы как-то аккуратнее действовать. — я выдохнул, — Пехоту-то мы раскидали и потери у австрияк приличные будут, но нам офицеров собрать надобно — простой солдат без надобности будет, а офицер много знает. Очень и очень много.

Я отвернулся, понимая, что поручику ещё есть какие дела выполнить. Наш «Тур» дымился, как усталый зверь. Левый борт был покрыт черными подтеками от зажигательной смеси, гусеницу значительно успело посечь, но пользоваться ими можно ещё очень долго. Механик, черный от копоти, ковырялся в двигателе, ругаясь сквозь стиснутые зубы.

— Починить за час. Австрияки быстро вернутся. Слишком быстро.

Он лишь кивнул, не отрываясь от работы.

Я прошел к колодцу, где санитары собирали раненых. Земля здесь была липкой от крови — она пузырилась между пальцами сапог с каждым шагом. Один из австрийцев, мальчишка лет восемнадцати, сидел прислонившись к колесу и смотрел на свою оторванную ногу с тупым удивлением. Его глаза встретились с моими — ни страха, ни ненависти, лишь иступлённый и помутнённый болью взгляд.

Я приказал перевязать его первым.

— «Ваше сиятельство! В лесу движение!»

Часовой на колокольне развалин махал руками. Я вскарабкался на уцелевшую стену, достал бинокль.

Там, на опушке, среди утреннего тумана, шевелилась серая масса. Сначала десяток, потом двадцать, потом сотня силуэтов. Артиллерийские упряжки. Пехота в касках. И что-то новое — низкие, приземистые машины, которых я раньше не видел. На танки они похожи не были, но явно нечто подобное, может даже быть, что ранние танкетки.

— Австрийцы на бронемашинах. — я гаркнул вниз, — Четыре борта. Приготовить орудия! Трофейные пушки направить в сторону австрийской границы.

Пока солдаты рыли окопы и таскали мешки с песком, я обошел деревню. Грохов представлял жалкое зрелище — из сорока домов уцелело восемь, да и те были изрешечены пулями. В огородах валялись убитые коровы, в колодце плавала дохлая свинья. Повсюду были многочисленные трупы. По большей части всем недоставало минимум по одной конечности, а то и вовсе по несколько. Зрелище было отнюдь не из самых приятных, но блевать не хотелось — желудок моментально сумел адаптироваться.

Возле сгоревшего амбара нашли семью — мужчина прикрывал собой женщину и двоих детей. Все мертвые. Австрийские штыки.

— Ваше сиятельство, танки готовы.

Механик вытер руки о промасленную тряпку. Наш «Тур» теперь стоял на всех гусеницах, хотя и хромал на левый борт.

— Боезапас?

— Десять снарядов. По четыре стопатронных ленты к каждому пулемёту.

Я кивнул. Этого хватит. Или не хватит.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Теперь врага было видно невооруженным глазом — они разворачивали орудия на опушке, пехота строилась в цепи. Те самые броневики, похожие на железные гробы, выдвигались вперед.

— По машинам!

Я последний раз окинул взглядом Грохов. Нас было всего двести против наступающего полка австрийцев при поддержке нескольких бронемашин, характеристик которого никто ещё не знал. Со стороны они теперь стали похожи на большие ромбы с установленными на покатых крышах пулемётами «Максим» с толстыми броневыми щитками для стоящего за оружием пулемётчика. Орудийное отношение у них было вообще не ахти, но и четыре пулемёта всё равно были серьёзной силой, если не имеется мощного орудия, способного пробивать хоть сколько-то толстую броню. Можно было бы использовать противотанковые ружья, но их производство только начали наращивать. Как не посмотри, но расклад для нас сейчас отнюдь не лучший.

— За Россию!

Лязг захлопнувшихся люков прозвучал как похоронный звон. Первая орудийная чугунная болванка влетела в церковные руины, осыпав нас градом камней. Бой закипел с новой силой после короткой перестрелки.

Кровь сочилась сквозь повязку, окрашивая золотой галун мундира в ржаво-бурый цвет. Я сидел на броне подбитого немецкого орудия, кусая губы от бессильной ярости. Всего три месяца войны — и вот я уже выбываю из строя. Какой-то жалкий осколок, случайно зацепивший плечо во время артобстрела, лишил меня места в строю.