– Так это же сумасшедший писал, какие к нему претензии. И потом, я же там псевдоним поставил.

– Ну, так вот вы и будете в сумасшедшем доме полиции все это объяснять. А меня увольте!

Дорошенко нахмурился и вернул рассказ Достоевскому.

– Простите, мне и в самом деле нужно идти. А вам удачи в издательстве.

Они попрощались. И Достоевскому показалось, что главред не понарошку очень сильно испугался.

Зато директор и главный редактор издательства Крупенин встретил его весьма любезно.

– Здравствуйте, Илья Иванович! Вот, читал вашу последнюю подборку в «Обских рассветах». Мне понравилось. Особенно вот это:

Здорово! Талантливо! Но я вдруг подумал, а вы не того? – Крупенин щелкнул себя по кадыку. – Не злоупотребляете?

– Да нет! – засмеялся Достоевский. – Это же все образно.

– Ну да, ну да, коли так! Впрочем, как у нас в народе говорят, талант не пропьешь. Сколько нашего с вами брата сгубила эта проклятая водка, но мы их творения и спустя десятки лет чтим.

– Да нет, серьезно, Борис Борисович, я не пью. Я же школьный учитель, меня бы за пьянку давно выгнали.

– Впрочем, не обижайтесь, это я к слову. Давайте приступим к нашим баранам. Вот договор, читайте, будут вопросы, спрашивайте, если все устраивает, подписываем и я отдаю рукопись в работу. Договор эксклюзивный, на пять лет. Кстати, давно хотел спросить по поводу вашей фамилии. Это не того, не псевдоним?

– Ни в коем случае! Это, как говорится, моя девичья фамилия. Точнее, девичья фамилия моей безвременно ушедшей мамы.

– Как интересно! До вас ни разу после Федора Михайловича не встречал человека с такой фамилией, тем более в творческой среде.

– Теперь встретили, – улыбнулся Достоевский.

Достоевский начал читать договор, Крупенин в это время закурил заранее набитую табаком трубку, встал, подошел к окну, открыл фрамугу пошире и помахал рукой, выгоняя дым на улицу. Постояв некоторое время у окна, вернулся на свое место и сел.

– Мне понравилась ваша вещь, хотя она и довольно жестока. Точнее, жестковата. Впрочем, жизнь у нас сейчас тоже не сахар. И я вот не знаю, пойдет ли ваша книга. Печатаю на свой страх и риск, потому и гонорар обещаю не сразу, а процент с продажи.

– Ну да! Нашему быдлу сейчас серьезную литературу не понять. Не для среднего, как говорится, ума, – Достоевский отвлекся от чтения договора. – Ему подавай макулатурное чтиво, всяких там донцовых-дашковых. Чтобы прочитать, забросить на полку и на второй день забыть даже, что вчера читал и как зовут главных героев.

– Ну, зачем вы так? Издательства, между прочим, на этой, как вы выразились, макулатуре зарабатывают хорошие деньги. И, между прочим, благодаря им печатают и серьезных писателей, и хорошие книги. Неужели вы думаете, что я ваших «Уродов» напечатал бы, если бы не заработал денег на детективах и другом легком чтиве? Меня бы потом мой маркетолог изгрыз бы всего.

– Да, я понимаю, Борис Борисович. Простите, если выразился немного грубо. Просто, к сожалению, прошли те времена в русской литературе, когда достоинства произведения определял редактор, а не продавец.

– И не только в русской литературе, заметьте. Сейчас это, увы, мировая тенденция.

Достоевский подмахнул каждую страницу договора и вернул его Крупенину.

– У меня вопросов по договору нет.

– Вот и чудненько. Месяца через три-четыре, аккурат к книжной ярмарке, я надеюсь, книжка выйдет.

Достоевский вернулся в свое Болотное с чувством выполненного долга. Он был очень доволен собой. Появившись на короткое время в школе, доложил директору, что учебники привез, сдал их под расписку в районо и даже, более того, узнал в районном комитете образования, что в их школе к учебному году будет произведен косметический ремонт с полной заменой крыши.

– Ну, Илья Иванович, вы везунчик! – обрадовалась директриса. – Я теперь каждый раз буду вас посылать в районо за новостями.

– Нет, Вероника Николаевна, не пойдет! – хмыкнул Достоевский. – За хорошую новость вы меня похвалили, а ежели привезу что-нибудь не то, какую-нибудь гадость, так вы же меня презрением своим сгноите.

– Ох, как я вас всех и очень давно презираю! – засмеялась директриса, махнув рукой, и тут же ладонью этой руки прикрыла рот.

Достоевский, наконец, оказался дома. Заглянул в холодильник. Там, в морозилке должны были еще оставаться пельмени. Самое быстрое, что можно было приготовить. Он налил в кастрюльку воды, включил газ и пошел в ванную. Разделся и с удовольствием нырнул под прохладную струю душа. Все-таки путь был долгим, а по нашим дорогам, отмеряющим лишь расстояния в указанных направлениях, и вовсе изматывающим. Настроение у него было великолепное, даже захотелось петь, что с ним случалось нечасто. Голос-то у него какой-никакой был, а со слухом – нелады. И, когда над ним подсмеивались, что он опять фальшивит, Достоевский отвечал, что зато поет с душой, в отличие от многих из тех, кого они слушают по ящику. А с недавних пор он стал мурлыкать свои стихи на свой собственный мотив, и пусть кто попробует ему сказать, что он поет неправильно.