Я взял документ, не глядя, сунул в карман:

— Мне ваши с Аркашей тёрки до одного места. Но ехал бы ты домой. Толян, дурью не майся, езжай домой.

— Да не, всё нормально будет. Мне Аркадий вон что подогнал, — и он, наконец выдавив улыбку, достал из кармана корочки и развернул их — удостоверение работника милиции.

Я присвистнул:

— Ни фига се, Толян, ты у нас полкаш!

— Ну, Аркадий сказал, что менты с такой ксивой не тронут. И… это… вексель. И, это, вексель… я в Энске две копии — одна хорошая, вторая — не очень. А настоящий вексель потом вернёшь. Я позвоню.

— Толян, ты бы шёл на автобус. Езжай до Бийска, там доберёшься.

— Да-да… — ответил Кращенков, наклоняясь к крану. — Мне деньги хорошие будут. Хочу за бугор свалить… Я потом позвоню… На булавку. Пристегни… Чтоб не потерять…

— Да не ссы, Толян, никуда твоя бумага не денется, — уверил его я, решив для себя, что ни Аркадию, ни директору спорткомплекса я документ не отдам. Позвонит Кращенков, получит его назад.

— Да… Да-да… Тебе не нужна булавка. Она мне нужна. Дай мешочек назад.

— Чё? Какой мешочек?

— Ну, этот, целлулоидный… — Я поморщился — слово резало уши. Надо же, «целлулоидный» — такое я слышал однажды в детстве, от соседки, тёти Глаши, той лет под сто было, но, вытащив вексель из пакетика, сунул назад в карман. Кращенков достал сложенный так же в четверо другой вексель — попроще, без тиснения, и, аккуратно завернув его в целлофановый пакет, сунул во внутренний карман пиджака, пристегнув булавкой. Заметив мой удивлённый взгляд, он пояснил:

— Копия. Я ж не дурак, знаю, что Профессору надо, вот две и сделал.

Когда вернулись в кафе, Толик тут же налил водки и выпил. Мне почему-то стало его жалко, но лезть с советами больше не стал. Аркадий смотрел с прищуром, лицо по-прежнему было спокойным. Ленка куда-то испарилась.

— Аркаш, чё, выдвигаемся? — спросил я.

— Ты езжай. Я такси возьму. Машину на стоянку поставь, где обычно, завтра заберу… — сказал Профессор.

Больше я их не видел. Ни Кращенкова, ни Аркашу. Кращенкова убили, прочёл потом в газетах. А Аркаша сел, на этот раз надолго. Про вексель я и не вспомнил тогда — утром позвонили пацаны, сообщили о пожаре. Сергеича спасли, но его парализовало, прожил недолго — несколько дней после того памятного вечера на базе отдыха. Я тоже вышел из криминальной среды, не так спокойно, как хотелось бы. Тогда, провалявшись с пулевым ранением в больнице, многое переоценил. После больницы подвернулась работа в концерне, и, получив диплом, устроился туда. Сначала курьером. Хотелось забыть и пожар, и блатную романтику, которая, как ты её ни поливай «понятиями» и прочей псевдоромантикой, всегда заканчивается смертью. Надо сказать, у меня это получилось. Получилось настолько, что про Аркашу даже не вспоминал, будто стёр его из памяти. А вексель… Недавно, перебирая архив, наткнулся на него. Развернул его, погладил тисненую поверхность бланка, поднял на свет и долго смотрел на водяные знаки — звёзды, перетекающие одна в другую, — и с большим трудом вспомнил, что это за бумага…

В горах удивительные звёзды. Будто в душу заглядывают. Тишина нереальная. Задумавшись, даже не заметил, в какой именно момент стихли звуки пьяных голосов, когда перестала орать музыка. Сигарета давно сгорела и осыпалась пеплом. Я достал ещё одну, прикурил, пока догорала спичка, смотрел на пламя. Горы снимают с человека всё лишнее, наносное, как кожуру с арахиса, оставляя только ядро — гладкое, без шелухи. Горы, море, тайга, пустыня… Когда оказываешься далеко от цивилизации, окунаешься глубоко, в самую природу, то растворяешься в ней без остатка. И всё напускное слетает враз, и остаётся только душа, только чувства. Кто-то становится лучше, чище и даже говорить начинает по-другому, проще, что ли? А от кого-то начинает нести гнилью, и оказывается, что под шелухой давно нет ядра, давно всё сгнило и нет ничего настоящего…

Я подумал, что сижу уже давно, что надо подняться, зайти в дом и попытаться уснуть, но не смог сдвинуться с места. Лицо стало тяжёлым, будто обвисло. Спичка догорела, пламя лизнуло кончики пальцев и потухло. Пальцы разжались, рука обвисла, налившись тяжестью, кончики пальцев занемели, будто сотни иголок впились в них… Звёзды надо мной закружились, уплотнились, свет их стал пронзительным, резким. Я будто со стороны услышал свой стон: «Боже… опять?»… И всё прекратилось. Не было мыслей, чувства покинули меня, и я не сразу понял, что спокойное ожидание не моё, что это не я сижу на скамейке возле барака и смотрю на дорогу. И лёгкое раздражение тоже испытываю не я — Аркаша. Я был им, и в то же время, будто сверху, смотрел на двухэтажные бараки, на замусоренную дорогу меж ними, на пьяную парочку метрах в ста от меня… Точнее, от Аркадия. Он, заметив прохожих, прищурился и подумал, что надо менять очки. Когда рассмотрел, кто идёт, усмехнулся — и опять не почувствовал ничего. В душе его было вязко, темно и пусто… А мысли неслись со сверхзвуковой скоростью, метались в голове, и уследить за ними было трудно… Я выхватывал обрывки образов, но не успевал увидеть картину целиком — как будто попал в центрифугу. Если в Поломошном, когда я так же вот, в трансе, оказывался в прошлом и, проживая с Виталием его жизнь, знал, что он тоже чувствует меня, что я могу ворваться в его разум и как-то повлиять на человека, то сейчас не было ничего похожего, будто прикоснулся к рептилии…

«Ленка, видимо, по дороге ещё выпила, но это к лучшему», — пробормотал Аркадий.

Проститутка хихикала и прижималась к Толику Кращенкову, совсем не страшась, что может нарваться на сожителя. Немного поодаль, шагах в десяти от них шла ещё одна женщина — «девушкой» назвать это тридцатилетнее запитое существо язык не поворачивался. Аркадий снова усмехнулся, в его голове всплыл образ Сани Копылова по кличке Копыто, недавно отмотавшего срок за кражу — дружка проститутки.

Парочка свернула во двор и исчезла в тёмном зёве подъезда.

Аркадий посидел ещё минут пять, подождал, пока вторая женщина — подруга бригадной проститутки — зайдёт в подъезд, не торопясь выкурил сигарету. Потом встал, обошёл дом и, немного постояв в раздумье, присел перед окном в полуподвальное помещение. Сквозь прорехи в тряпках, которые висели на окне вместо занавесок, прекрасно было видно, что происходит внутри. Он посмотрел и успокоился, обругав себя за излишнюю подозрительность — в комнате были Кращенков, Ленка и старая бабка, дальняя родственница Сани Копыта. Открылась дверь, Ленка впустила подругу. Та вошла, поставила на пол пакет, из которого торчали горлышки бутылок, исподлобья оглядела комнату. Копыто и его дружок — Бурый, отсутствовали. «Отлично, — подумал Профессор, — если натравить на Кращенкова Маринкиного сожителя, то вряд ли Толик выживет. Хотя сначала надо будет забрать у него оригинал векселя, он наверняка у него в кармане, в целлофановом пакете, пристёгнутый булавкой»… Он ощутил брезгливость, вспомнив привычку Кращенкова складывать бумаги вчетверо. Встал и направился к следующему дому. Вошёл в подъезд, постоял у обшарпанной двери, из-за которой слышались пьяные крики. Стоит толкнуть дверь — и попадёшь в тесную комнату, полную народа. Мазепа, старый рецидивист, имевший за спиной не одну ходку, содержал игорный притон. Над столом, за которым шла игра, всегда висело облако дыма, из комнаты никогда не выветривались запахи перегара и чего-то неуловимого, кислого, чего-то необозначимого, чего-то, чем пахнет нищета…