Сказал он это громко, отчетливо, будто на публику. Только из публики тут двое ППСников, прошмыгнувших мимо, покачивая резиновыми палками на поясах, да тетя выкатывала коляску с малышом. Я быстренько метнулся и помог ей с дверью.

— Будешь-будешь, — хмыкнула коменда Шульгину. — Я тебе китайцев подселю в комнату, мигом освоишься.

— Откуда у нас китайцы-то? — растерялся он, глядя то на неё, то на коридор, откуда уже ощутимо тянуло густым запахом жареной рыбы.

— По обмену приехали! — она фыркнула. — Чуешь, жареной селёдкой на весь этаж несёт? Это они уже хозяйничают. Ежа им за воротник! Скоро до Кремля доберутся, помяни моё слово.

Она глянула на Шульгина, лукаво прищурившись, и продолжила с интонацией доморощенного политолога:

— Я тут вот что подумала — с китайцами надо дружить. Воевать с ними нельзя, никак нельзя.

— Это ещё почему? — хмыкнул мажор, лениво прислонившись плечом к стене.

Любовь Марковна торжественно подняла указательный палец, будто приготовилась объявить решение мирового масштаба:

— Я тут прикинула. Если даже нападут, конечно, мы им отпор дадим, русские не проигрывают. Но считай: даже если по миллиону ихних солдат в день истреблять — в год выходит 365 миллионов. А это у них всего лишь годовая рождаемость, представляешь? Они за год такое количество просто наплодят, и счёт опять по нулям! Матрёшкины ручки! Вечный двигатель получается, мать его в качели.

Она выдала это настолько серьёзно и убеждённо, что Шульгин невольно рассмеялся:

— Кровожадная вы женщина, Любовь Марковна, однако.

— Жизнь заставит, Николай, ещё и не так застрекочешь, — важно кивнула она. — Но лучше дружить, конечно. Уж очень их много, как комаров на болоте.

Шульгин ухмыльнулся, чуть помолчал и заметил ехидно:

— Только селёдку-то жарят не китайцы, а вьетнамцы.

— Да хоть японцы! — отмахнулась баба Люба. — Я их всё одно не различаю. Таджик, китаец — какая разница? Вот подселю к тебе соседа. Проснёшься однажды — а рядом с тобой Чингисхан лежит. Вот тогда посмеёмся!

Она громко расхохоталась, довольная собственной шуткой.

А мы подошли ближе к её окошку. Шульгин осторожно огляделся — в холле уже давно было пусто — и заговорил тише, доверительнее:

— Любовь Марковна, ну зачем вы меня на всю общагу так распекаете? Мы же договорились: я здесь чисто номинально числюсь. Вы сами прекрасно всё знаете…

Он достал из бумажника пятитысячную и протянул в окошко. Баба Люба ловко перехватила купюру и быстро сунула в карман кофты, тут же подобрев лицом.

— Вот, сразу бы так, — удовлетворённо сказала она. — Теперь ладно, можешь ещё месяц не появляться, я уж как-нибудь переживу. С китайцами.

Затем она внимательно посмотрела на меня, явно пытаясь оценить, что я за тип такой.

— А это что за гражданин с тобой? — подозрительно спросила она. — Без отметки не положено пускать, сам знаешь, здесь всё-таки общежитие МВД, а не проходной двор.

— Какая отметка, Любовь Марковна? — примирительно заговорил Шульгин, улыбаясь ей почти с ласковостью родного сына. — Это сотрудник, коллега мой, нормальный человек. Пусть пока у меня в комнате расквартируется, неофициально, так сказать, по-тихому. Никто же не узнает.

Комендантша подняла глаза и всплеснула руками с преувеличенным негодованием:

— Ты что, совсем с ума сбрендил? Хочешь, чтобы меня выгнали без выходного пособия? На пенсию турнули?

— Да куда вас выгонят, Любовь Марковна? — улыбнулся Шульгин. — Вы и так на пенсии, и зарплата на карточку идёт, и пенсия. Кто вас тронет-то?

— Зарплата у начальства идёт, а у меня так, крохи, — язвительно отмахнулась комендантша. — Ишь, курвец, чужие деньги считать наловчился! Бухгалтер нашёлся!

Она демонстративно вернулась к бумагам, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ей больше нет до нас дела. Шульгин тихонько постучал пальцем по окошку:

— Любовь Марковна, может, договоримся?

— Знаю я вас, — фыркнула коменда. — Сейчас пустишь к себе в комнату одного, завтра он бабу приведёт, а потом выяснится, что здесь целый гарем прописался! Не общага получится, а дом терпимости какой-то, и всё при МВД.

Шульгин завёл глаза к потолку и так постоял с минуту, будто в параличе. А комендант добавила грозно:

— В общем, так, господа полиционеры, без решения ведомственной жилкомиссии и приказа о выделении жилплощади я никого не заселю. Всё согласно инструкции. Я тут не частная лавочка, а государственный человек, хоть и пенсионерка. Ещё чего придумали!

Шульгин вернул взгляд на место, переглянулся со мной, хитро улыбнулся и, не торопясь, снова сунул руку в карман за бумажником. Достал ещё одну пятитысячную купюру, аккуратно сложил её пополам и молча положил перед ней на стол, прикрыв рукой от посторонних глаз, которых, впрочем, и так не было.