— С этого момента поподробнее, — попросил Петруха.

— Ну, сначала ребятам тоже удавалось удерживаться в рамках приличия, — сказал Виталик. — Ракетные обстрелы, налеты беспилотников, все такое. Даже от ковровых бомбардировок удерживались. А потом Народная Освободительная Армия отправилась высаживать свой десант, а там, как на грех, мимо совершенно случайно американская авианосная группа проплывала.

— Заблудились, наверное, — сказал Петруха.

— Так оно и было, — заверил его Виталик. — В общем, случился замес, в результате которого много корабликов, в том числе и очень больших, отправились на дно, и рыбы стали сыты и довольны. Дальше эскалация только нарастала и ее было уже не остановить, а тут, как назло, в США случились очередные выборы, на которых победила одноногая негритянская женщина нескрепной, сука, ориентации, что и в самих штатах части народа не сильно-то и понравилось, и в воздухе ощутимо запахло новой гражданской войной. Ну и она не придумала ничего лучше, чем поднять ставки где-нибудь подальше от своих границ, и отправила чуть ли не весь Тихоокеанский флот к берегам Китая, и тем это тоже не сильно-то и понравилось, и случилась еще одна мощная заруба, после которой флота у сторон практически не осталось, и пришлось от морского боя к более захватывающим игрищам переходить. В итоге случился обмен ядерными ударами, Тайвань, сука, утонул на хрен, но ты же понимаешь, что суть вопроса-то на самом деле была уже отнюдь не в Тайване, а часть ракет упали на Дальнем Востоке. На нашем Дальнем Востоке, Чапай.

— И мы в стороне не остались, — сказал Петруха.

— Ну а как мы могли остаться в стороне? — спросил Виталик. — Мы ответили, потом нам ответили, потом, когда стало понятно, что уже можно, все всем ответили, и принялись решать давно наболевшие вопросики силовым порядком, а у кого ядерных бомб не было, те тоже у стенки стоять не захотели и полыхнуло уже по всему, сука, шарику, и вот мы здесь.

Он закашлялся, и пока он был занят, я пытался уложить в голове ту страшную картину, которую он мне открыл, но укладывалась она плохо. Конечно, я всегда знал, что люди идиоты, но никогда не думал, что до такой степени.

— Так что, несмотря на то, что ты хороший парень, Чапай, и я неистово уважаю твое желание все исправить, ничего у тебя, к хренам, не выйдет, — сказал Виталик, справившись с приступом кашля. — Нельзя просто вернуться в девяностые и там это как-то остановить, хоть ты массовые расстрелы устрой, потому что, если глобально, то оно не в девяностые началось, а гораздо раньше. Дело ведь не в каких-то отдельных исторических личностях, дело в самой человеческой природе, Чапай, а ее за десятилетие не изменишь. Если это вообще, сука, возможно. Один вон попытался, и того распяли, а это ведь были еще не самые людоедские наши времена. Ну, если сравнивать с тем, что потом было.

Я мог понять пессимизм человека, живущего в постапокалиптическом мире, сражающегося за консервы и вынужденного отстреливать крысопауков, но разделять этот пессимизм я, разумеется, не собирался. Не бывает абсолютно безнадёжных дел, бывают только люди, которые слишком рано опускают руки. И раз уж я вписался в эту историю, я должен довести ее до конца.

Ну, или сдохнуть, пытаясь, что тоже вариант.

— И что ты посоветуешь? — спросил я. — Как бы ты поступил на моем месте?

Виталик снова закашлялся, прикрыв рот ладонью, и когда кашель прекратился, и он убрал руку, на пальцах была кровь.

И на губах тоже.

— На твоем месте, Чапай, я бы отвалил и дал мне помереть спокойно, — сказал он.

Вот черт.

Во всей этой неразберихе, дыму и попытке укрыться от следующего вертолетного налета я и не заметил прореху на его кожаном плаще. Цвет уж больно удачный, да и темная рубаха, надетая под ним, маскировала дыру, и крови на темной ткани почти не было видно.

А крови было много. Я осторожно расстегнул плащ, отвернул в сторону пропитанную кровью рубаху и увидел несколько пулевых отверстий в очень неприятном даже для профессиональных медиков месте. А профессиональных медиков поблизости не наблюдалось, и вряд ли мы успеем дотащить его до базы, где бы она ни была, а без операционного вмешательства жить Виталику осталось недолго.

— Аптечка есть? — спросил я. Кто его знает, может быть, в бездонных карманах его плаща завалялась хотя бы пачка бинтов и несколько шприцов с обезболом.

— В машине осталась, — сказал Виталик. — Мы, сука, в бой вступать не планировали.

— Что ж ты бронежилет не надел? — поинтересовался я, раздеваясь в намерении использовать свою футболку в качестве перевязочного материала.

— Не люблю я эти штуки, — сказал Виталик. — Дышать в них тяжело.

Я оголил торс и принялся разрывать свою футболку на полосы.

— Не стоит, Чапай, — сказал Виталик. — Это не та жизнь, за которую стоит цепляться.

— У тебя там люди, — напомнил я. — Ты не имеешь права просто вот так взять и умереть.

— Я там не главный, о людях есть, кому позаботиться, так что просто отвали, — сказал он. — Тебе нужна была информация, ты ее получил. А теперь оставь меня в покое.

— Чапай, — позвал Петруха, пытавшийся перевернуть Виталика на бок.

Я посмотрел, куда он показывает, и… в общем, там все было плохо. В спине бородача было еще несколько отверстий, совсем не связанных с теми, что были спереди, и два из них были проделаны довольно внушительным калибром, и как только я их увидел, то сразу понял, что Виталик не жилец. Конечно, может быть, медицина будущего творит чудеса, но где мы и где та медицина? Даже если нам удастся все это перебинтовать, на что моей футболки точно не хватит, Виталик все равно умрет от внутреннего кровотечения, и, скорее всего, сделает это в течение нескольких минут.

Так что я решил уважить его просьбу и отказался от попыток реанимации. Если человек хочет умереть спокойно, это его право, в конце концов.

Вы же понимаете, что если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, я бы не остановился. Но таких шансов не было. Я видел много полученных в бою ранений, куда больше, чем мне бы хотелось, и понимал, когда уже нет смысла бороться.

Было даже удивительно, что он все еще жив. Любой другой человек, не обладающий его запасом прочности, умер бы еще по дороге сюда.