И восстанет ветер. Баллады
вернуться

Клугер Даниэль Мусеевич
Шрифт:

БАЛЛАДА О БЕЗУМНОМ ТАНЦЕ ФРАНСИСКИ OРДАС

Когда окончилось первое сражение с индейцами и зашло

солнце, конкистадоры Кортеса разожгли костер и,

обессиленные, упали в траву рядом с ним, даже не сняв

доспехов. И тогда Франсиска Ордас, сестра капитана

Диего Ордаса и невеста капитана Хуана Гонсалеса, вдруг

закружилась в танце вокруг этого костра.

Танцует Франсиска Oрдас — не радуясь, не печалясь, Танцует Франсиска Ордас в неверном свете костра, И смотрит Диего Ордас, и смотрит Хуан Гонсалес На этот безумный танец для тех, кто ушел вчера. Солдаты глядят безмолвно, не двигая даже бровью, К тяжелым ладоням словно навек приросли мечи. Изодраны их колеты, кирасы покрыты кровью, И слышится только шорох в недоброй чужой ночи. Танцует Франсиска Ордас, красотка с надменным нравом, Танцует Франсиска Ордас, и сыплются искры в ночь. Сражение было долгим, безжалостным и кровавым, От горстки заморских бесов бежали индейцы прочь. Солдаты пьяны от крови, швыряют в траву монеты, Сплетается с верой алчность, с жестокостью спорит честь. А хворост пылает ярко, трещит, будто кастаньеты, А тени бегут с востока, числа их уже не счесть… Танцует Франсиска Ордас, в глазах ее стынет пламя, Танцует Франсиска Ордас и видит огонь иной. И видит она картину, которую держит память: Уходят евреи Ордас навеки в смертельный зной… Уходят евреи Ордас, и, значит, одна дорога Осталась сестре и брату — с Кортесом за океан. И верить, упрямо верить, что, может, угодно Богу, Чтоб шли они в эту землю, как предки шли в Ханаан. Танцует Франсиска Ордас, стремительная испанка, Танцует Франсиска Ордас, и танец, как нож, остёр. А где-то цветут Альгамбра, Севилья и Саламанка, В Мадриде на кемадеро разложен другой костер. В Мадриде костер все больше, огонь угрожает крыльям, Тяжелые тучи скоро накроют и этот край. Танцует Франсиска Ордас… Танцует еврейка Мирьям… И джунгли застыли, словно подножье горы Синай.

В отряде, с которым знаменитый конкистадор Эрнан Кортес отправился на завоевание Мексики, было немало «тайных евреев» — тех, кто, внешне приняв христианство, втайне продолжали держаться отцовской веры. К ним относился и первый капитан отряда Диего Ордас — правая рука Кортеса. Ордаса в этом походе сопровождали две сестры — старшая, Франсиска, и младшая, Бьянка. Бьянка впоследствии была казнена инквизицией как «тайная иудейка».

БАЛЛАДА О ЗАТЕРЯННОЙ ДЕРЕВНЕ ВЕНТА-ПРИЕТА

Индейцы Вeнта-Приeта читают Талмуд и Тору. Орлиные перья гордо качаются в такт словам. Когда-то предпочитали неспешному разговору Сражения, споры, ссоры, набегов немолчный гам. Солдаты и землепашцы, ацтеки, а может, майя, Бежали от шпаг и пушек, от страшной судьбы своей. Горели поля и стены, и в сердце чужого края Привел их один бродяга по имени Моисей. Индейцы Вeнта-Приeта не знали иной дороги Сквозь заросли, дни и ночи, под солнцем и под дождем. В молчании, стиснув зубы, изранив босые ноги, Упрямо они шагали за странным своим вождем. А он говорил негромко, загадочно и невнятно, Что будто враги за веру искали убить его, Что верою в Новом Свет спасался он многократно, Что в сумке хранится Книга — и более ничего. Индейцам Вeнта-Приeта он Тору читал, как сказки — Стихи ему возвращали родного угла уют… Теперь над его могилой в своей боевой раскраске Читают индейцы кадиш и слезы скупые льют. Так Слово легло на душу, Писание стало впору. Священный язык давно уж не кажется им чужим. Они в мексиканских джунглях читают Талмуд и Тору. И снятся им стены Храма, святой Иерусалим…

В нескольких деревнях Центральной Америки по сей день живут индейцы иудейского вероисповедания. Одну такую деревню, которая называется Вeнта Приeта и находится в Центральной Мексике, посетил в середине прошлого века чешский журналист и писатель Эгон Эрвин Киш. Он рассказал об индейцах-иудеях в книге «Находки в Мексике». По всей видимости, индейцев Вeнта Приeта с иудаизмом познакомили «тайные евреи», скрывавшиеся среди американских туземцев от преследования церковных властей.

БАЛЛАДА

О БАЛАГУЛЕ-ЧУДОТВОРЦЕ

Жил мудрец в местечке Яворицы — Рабби Фишер, с белой бородою. Люди его славили и птицы, Даже рыбы в речке, под водою. Находить умел такие краски, Говорить умел такие речи! Как-то раз пришел к раввину Хаскель — Балагyла, живший недалече: «Рабби Фишер, право и не знаю, Сглаз ли то, проклятье ли довлеет — Молоко вожу да караваи, Молоко скисает, хлеб черствеет. Что б ни делал — никакого толку! Езжу быстро, лошадь не хромает… Скоро зубы положу на полку, Ведь меня никто не нанимает!» И, вздохнув, ответил рабби Фишер: «Белый снег не превратится в сажу. Балагула, я все время слышу, Костеришь ты лошадь иль поклажу». Хаскель услыхал — и ну смеяться: «Рабби, это ж и младенец знает — Не доедешь, коли не ругаться!» Только рабби головой качает: «Ты запомни истину простую: Есть цена и слову, и поступку. Чертыхнулся — думаешь, впустую. А беда приходит не на шутку. Ну — вожжа порвалась, ну — подкова Отлетела, ты же в круговерти Крикнуть норовишь лихое слово — А ведь от него родятся черти! Потому-то молоко скисает, Потому-то хлеб черствеет сразу, Чертыхнешься — черти прилетают И приводят за собой заразу». «Что же делать?» — «А не чертыхайся, Даже если лошадь захромает. Балагула, помолись, покайся. Сквернословие чертей рождает. Верь мне, балагула, то не сказки. Вот дорога пред тобой простерта. Но запомни, что молитва, Хаскель, Ангела рождает, а не черта». Поздно ночью, свой Талмуд читая, Вздрогнул рабби от глухого гула. Что за чудо? Улица пустая, Только молча едет балагула. Выпала старинная закладка: Рабби вдруг увидел в подворотне Ангелов могучих два десятка И чертей едва ли не полсотни. Но косматых ангелы лупили, И рогатых за рога таскали, Крыльями и кулаками били, Черти выли, ангелы орали!.. Ай да Хаскель! От его молитвы Ангелы драчливые, как черти, Родились — и гром ужасной битвы Поднимался до небесной тверди, До ворот небесного чертога, Где заря вечерняя алеет… Рабби Фишер помолчал немного И сказал: «Но хлеб не зачерствеет!» Вам отныне каждый побожится — Мельник, арендатор, однодворец, — Что живет в местечке Яворицы Балагула Хаскель — чудотворец, Что обходят черти лес и речку, Потому как ангелов хватает. Не черствеет больше хлеб в местечке, Молоко в местечке не скисает!

ДРУГ ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЕЙ

Готическая повесть в четырех балладах, с прологом и эпилогом

ПРОЛОГ

15 мая 1610 года в Париже фанатик по имени Равальяк убил короля Генриха IV. Среди оплакивавших эту смерть был некто Мануэль де Пименталь, португальский эмигрант, друг и постоянный карточный партнер короля. Генрих однажды пошутил: «Король французов, конечно, я, но король картежников — безусловно, вы, Пименталь». Настоящее имя этого короля картежников было Исаак бен Жакар. Уроженец Лиссабона, он оставил родину, бывшую тогда провинцией Испанского королевства, не по своей воле. После смерти Генриха ничто не удерживало Мануэля-Исаака в столице Франции. Он счел за благо покинуть Париж и отправиться в Амстердам налегке — с одной лишь колодой карт в кармане…

Согласно одному из толкований, карточные короли изображают следующих исторических деятелей: пиковый — Давида, трефовый — Александра Македонского, бубновый — Юлия Цезаря и червовый — Карла Великого (Шарлеманя).

БАЛЛАДА О ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЯХ

Эй, девка, ставь на стол четыре кварты, Да придержи браслетик на руке! Картежник Пименталь раскинет карты Сегодня в амстердамском кабаке. За окнами паршивая погода, И стынет не согретая земля, А у врагов — крапленая колода, Но есть друзья — четыре короля! Пиковый король — псалмопевец Давид, Трефовый — суров Македонец на вид, Бубновый — у Цезаря мощная длань, Червовый король — Шарлемань. Совсем недавно тучи стали ниже, Совсем недавно все пошло не так, И Генриха Наваррского в Париже Зарезал сумасшедший Равальяк. Жизнь Пименталя развернулась круто, И ни синицы нет, ни журавля. Помогут ли в последнюю минуту Ему друзья — четыре короля? Пиковую арфу настроит Давид, Трефовым копьем Александр пригрозит, Бубновый штандарт держит Цезаря длань, Червовый огонь — Шарлемань. Пускай отныне недруги судачат, Пускай враги твердят наперебой, Что отвернулась от него удача, Что был обманут Пименталь судьбой. Уйдут в туман Парижи, Амстердамы, Растает в небе призрак корабля. …Венок ему сплетут четыре дамы, Поднимут гроб четыре короля. Молитву прочтет псалмопевец Давид, Печально главу Македонец склонит, И Цезарь поднимет приветственно длань, Погасит огонь Шарлемань.