Тут на его лице проступил румянец жизни. Он поднялся и восторженно воскликнул, подняв глаза к небу:

— О посланец небес, благостный посланец, ты принес мне оливковую ветвь мира, ты принес мне зелень листвы, ты принес мне саму надежду? Приветствую тебя, надежда! Выплеснись в сладкой тоске, кровоточащее сердце!

Внезапно ослабев, он едва слышно прошептал: «Это смерть» — и вновь лег на скамью, на которой только что уверенно сидел. Юный помощник доктора влил ему в рот несколько капель простого лекарства, и, когда фройляйн Вильгельмина вновь запела «Зеленою краской блистает — и т. д.», старик открыл глаза и оглядел окружающее вполне осмысленным взглядом.

— Гм, — сказал он неуверенно, — в самом деле, этот сон как-то странно дразнит меня.

В словах старика слышалась довольно горькая ирония, звучавшая особенно жутко после всего, что этому предшествовало. Взволнованная до глубины души, фройляйн Вильгельмина рухнула перед скамьей на колени, схватила руки старика, оросила их слезами и воскликнула с душераздирающей болью:

— О мой дорогой, мой самый любимый дядюшка, сейчас вас не дразнит сон, нет, это злой дух насылал на вас жуткие сны, сковывавшие вас, словно тяжкие цепи! О, радость неба! Цепи порваны, мой любимый, мой самый дорогой отец, вы вновь свободны! О, поверьте, поверьте в то, что радостная живая жизнь улыбается вам, дыша сладкой надеждой в прекраснейшем очаровании зелени!

— Зелень! — воскликнул старик громовым голосом, пристально вглядываясь в окружающее. Мало-помалу он, видимо, начал более отчетливо различать разные предметы, останавливая взгляд на отдельных деревьях и кустах.

— Дядюшка Зигфрид вот уже много лет особенно любил это место, — прошептал доктор мне на ухо, — и приходил сюда в полном одиночестве. Очевидно, это чудесное дерево пробудило в нем склонность к удивительным сочетаниям естественно-исторических явлений и это романтичное место вызывало у него особый интерес еще и потому.

Старик все сидел, оглядываясь вокруг, но его взгляд все мягчел и мягчел, потом совсем погрустнел, и наконец поток слез хлынул из его глаз. Он схватил правой рукой руку Вильгельмины, левой — руку доктора и энергичным движением посадил их рядом с собой на скамью.

— Вы ли это, дети мои! — воскликнул он тоном настолько странным, даже внушающим страх, что казалось, будто тон этот выдает ужасную растерянность его духа, пытающегося справиться с собой и как-то сконцентрироваться. — Вы ли это на самом деле, дети мои?

— О мой любимый добрейший дядюшка! — примирительно сказала Вильгельмина. — Ведь это я обнимаю вас, и находитесь вы сейчас в том месте леса, которое вы всегда так любили, ведь вы сидите под редким…

По знаку доктора Вильгельмина запнулась и после едва заметной паузы продолжала, приподняв в воздух веточку цветущей липы:

— И этот символ мира — разве вы не держите его сейчас в руках, дорогой дядюшка?

Старик прижал веточку к груди и огляделся с таким видом, будто он только теперь обрел жизненную силу и неописуемую светлую радость. Голова его склонилась на грудь, и он тихо пробормотал какие-то слова, которые никому из присутствующих не удалось расслышать. Потом он вдруг стремительно вскочил со скамьи, раскинул в стороны руки и крикнул так, что весь лес загудел от эха:

— О всевечное и всемилостивейшее могущество небес, ты ли это призываешь меня к своей груди? Да, меня и впрямь окружает великолепие живой жизни, оно вливается в мою грудь, так что все поры открываются и наполняются блаженнейшим восторгом!

О дети мои, дети, какой язык способен воспеть хвалу, достойную нашей матери-земли! О зелень, зелень! Порождение матери-земли! Нет, лишь я один безутешно лежал, распростершись перед троном Всевышнего. Ты никогда не сердился на человечество! Прими меня в свои объятия!

Казалось, старик хотел броситься вперед, но внезапная судорога скрючила его тело, и он безжизненно осел на землю. Все ужасно перепугались. Но больше всех доктор, ибо у него были причины бояться, что его рискованный метод лечения мог ужасным образом провалиться. Однако, вдохнув лишь несколько раз пары лекарства из склянки, старик вновь открыл глаза. И тут произошло нечто удивительное, чего не мог ожидать никто из присутствующих — и меньше всего доктор.

Поддерживаемый Вильгельминой и доктором, старик прошелся по красивой лужайке, и лицо его, все его движения становились с каждым шагом все спокойнее и радостнее, и было так чудесно наблюдать, как все более оживали его светлый ум и богатое воображение.

Барон и меня заметил и втянул в беседу. Наконец он счел, что для первого выезда после столь длительного нервного расстройства вполне достаточно, и все направились в обратный путь.

— Трудновато будет, — шепотом сказал мне доктор, — удержать его от сна. Но я приму все меры, чтобы, ради всего святого, не дать ему уснуть. Этот сон слишком легко может принять враждебный характер, и старику вновь покажется, что все виденное и воспринятое им всего лишь сон.

Некоторое время спустя в доме тайного советника фон С… произошли большие перемены. Дядя Зигфрид совершенно оправился от своего недуга, и так странно было наблюдать, как он становился одновременно мягче и сильнее.