Обратимся еще к одному, возможно еще более разительному, случаю.

В другой школе того же района в девятом классе учился Юрий. В какой-то день он со школьной скамьи пересел на скамью подсудимых. За воровство он был приговорен народным судом к шести годам заключения в исправительно-трудовой колонии. Судьи сочли возможным приговор считать условным, с испытательным сроком в три года. И Юрий прямо со скамьи подсудимых вернулся на школьную скамью.

Сложная, очень сложная и трудная задача встала перед педагогическим коллективом. Как быть? Как повести себя с этим учеником? В какой-то мере условный приговор был вызван обнадеживающей характеристикой Юрия, — школа заверила суд, что юношу можно исправить в обычных условиях. Такая уверенность была и обязательством.

Условный приговор не снимал и не мог снять с Юрия моральной ответственности. Только глубокое переживание этой ответственности, глубокий стыд за совершённое могли стать серьезным шагом к исправлению.

Первое, что сделала администрация школы, когда Юрий вернулся на школьную скамью, было по сути полным освобождением его от моральной ответственности. Вокруг юноши, переведенного в десятый класс, создали атмосферу сочувствия: «Ах, бедный мальчик, он столько пережил!» Он не только не был исключен из комсомольской организации за свое позорное поведение, но на него даже не наложили взыскания. Комсомольцам-старшеклассникам не дали обсудить преступное поведение члена их организации, высказать свое отношение к нему!

По мнению сторонников бесконфликтной педагогики (сознательных или бессознательных, всё равно), даже в том случае, когда суд признал школьника виновным в грязном уголовном преступлении — систематических карманных кражах в трамваях и автобусах, — для учащихся-комсомольцев это не имеет значения. Им нет до этого дела. Директор школы, заведующая учебной частью считали, что лучше притвориться, будто ничего особенного не произошло. Подумаешь, осужден! Вот если бы списал на уроке или самовольно ушел со школьных занятий!..

Где уж тут выработать правильный моральный критерий у учащихся, моральную непримиримость?!

В этой же школе мы наблюдали, как весьма почтенная учительница строго отчитывала шестиклассника за то, что у него воротник расстегнут. И она же вся заулыбалась, когда в комнату заведующей учебной частью школы вошел Юрий. Как же, здесь «тяжелый педагогический случай», здесь нужен особо тонкий подход, который и выражается в «чуткости», в нежнейшем, ласкательном касании к сложной душе юноши. А этот юноша в результате этих особо тонких подходов стал чувствовать себя героем.

Когда А. С. Макаренко с отвращением и гневом писал о сладкогласном «соцвосе», он имел в виду именно бесконфликтную педагогику — эту воспитательскую дряблость и беспринципность, прикрытую пышными фразами. Да, Макаренко был по-настоящему добр. Он понимал ценность людей даже тогда, когда эти люди представали перед ним в образе преступников. Педагогический оптимизм этого замечательного человека был безграничен. Но основой его воспитательного воздействия было не умиление, а требование. И в этом требовании к человеку были выражены уважение к нему, вера в доброе начало, которому нужно помочь восторжествовать, доверие…

Как всё происходило с Юрием?

В первый раз Юру поймали за руку, когда он пытался вытащить деньги из чужого кармана. Привели в отделение милиции. Но здесь ограничились тем, что вызвали отца (не имевшего никакого влияния на Юрия) и отпустили с ним сына, как говорят, на все четыре стороны.

Несомненно, когда в первый раз уличенного в карманной краже Юрия привели в милицию, он еще в состоянии был почувствовать стыд и страх. Благодетельный стыд! Благодетельный страх!

И, конечно, растерянность…

Очень многое зависело от того, какой опыт он получит в милиции.

Он его получил — опыт безнаказанности.

Стыд, страх, растерянность прошли, рассеялись. Юрий, ученик средней школы, вышел из милиции и через самое короткое время встретился с друзьями из той же воровской компании, имевшими свое представление о правде и морали. И они — Юрий сам поведал нам это — сказали ему: «Чего боялся? Видишь, выпустили. И ничего тебе не будет!»

Они были полны презрения к тем, кого можно безнаказанно обокрасть, и к тем, кто должен охранять покой и уверенность честных людей, но дает себя так легко провести. Если бы они еще видели резолюцию, которую начальник отделения милиции начертал на протоколе о задержании Юрия: «Дела не возбуждать… в силу малозначительности преступления и отсутствия вредных последствий»!

Конечно, раз вора задержали, поймали за руку, — вредных последствий для потерпевшего не было. Но ведь для самого Юрия, о котором и должны были позаботиться, эти вредные последствия только усугубились, стали еще значительнее в результате такой резолюции.

Через несколько дней он снова был задержан — на сей раз в магазине, уличенный в краже. И снова милиция. Юрий уже знает, как себя держать. Он громко возмущается тем, что его осмелились задержать, отрицает очевидное, прикидывается обиженным, наконец обещает, что больше это не повторится. Его снова отпускают.