Присутствующий в этом явный избыток эмоций — чувствуется едва ли не странная зависть к воину и его смерти, возведенная в ранг мифологии, — может показаться неуместным, однако Черчилль на протяжении всей своей жизни не раз плакал, и очень искренне. Среди ужасов массовой бойни Первой мировой войны Брук и его уход из жизни действительно могли казаться ему очищением, прославлением в духе Троила [39] или Зигфрида [40] , а не очередной жертвой из многих миллионов.

Скоро Черчилль сам — изгнанный из внутреннего военного кабинета после катастрофической Дарданелльской военно-морской кампании и столь же ужасного кровопролития при высадке войск в Галлиполи — будет искать искупления в этих ледяных, убогих лабиринтах смерти. После кошмарной кампании 1915 года терпение окружавших его людей и их желание пробиваться к Константинополю исчерпались, и Черчилль, судя по всему, предложил себя в качестве чего-то вроде жертвенного искупления.

[41]

Несмотря на горечь в оценках Уинстона Черчилля, одним из людей, наблюдавших за ним в 1915 году самым внимательным и объективным взглядом, была жена премьер-министра Герберта Генри Асквита. Сначала Антверпен; теперь на Черчилля во многом возложили вину за страшные потери в Дарданелльской кампании. Он взвалил на себя это бремя позора, хотя был лишь частью Кабинета министров, который коллективно, да еще и вместе с военными, согласовал это предприятие. Но ей предстояло наблюдать, как он перенесет и еще более суровое испытание.

«Уинстон был великолепен», — писала обычно скептически настроенная к нему Марго Асквит. Вероятно, настолько, насколько может быть великолепен мужчина средних лет, которому предстоит лицом к лицу встретиться с врагом на полях массового уничтожения. Черчиллю был почти сорок один год — гораздо старше среднего новобранца, отправлявшегося на бойню во Франции.

Накануне отъезда Уинстона в холодные окопы леди Гвендолин Черчилль — невестка Черчилля, близкие звали ее Гуни — устроила у себя дома в Южном Кенсингтоне званый обед. На нем присутствовала жена Черчилля Клементина, его близкая подруга Вайолет Асквит и менее близкая подруга, мачеха Вайолет Марго, которая и описала это событие в своем дневнике. Она рассказала, как они «прощались с Уинстоном. На следующий день он отбывал в свой полк во Франции. Мне было так грустно за Клемми — бедняжка, такая одинокая; муж потерял свое положение в правительстве, да еще вот-вот подвергнется смертельной опасности. Сердце мое разрывалось от сочувствия к ней… Уинстон был великолепен — веселый, разговорчивый и интересный, — да и Клемми держалась храбро, но никто, кроме Уинстона, не вносил никакого вклада в общее веселье».

После смещения с высокого поста, пребывание на котором было частью его сути, Черчилль, кажется, зациклился на некой форме мученичества; его решение надеть военную форму шло изнутри. Он хотел командовать людьми и вести их за собой. Он жаждал находиться среди них.

Звание подполковника считалось достаточным для того, чтобы он мог вернуться к тяготам военной службы. Его воображение, должно быть, по-прежнему было полно романтических представлений XIX века о героизме отдельного воина и мужественных ратных подвигах. Но он, безусловно, также отлично знал, что теперь смерть поставлена на конвейер, и ее, всем без разбора и без исключений, несут механизированное оружие и разъедающий плоть газ.

Время в окопах в Плогстерте было отбыто с привычной — хотя, возможно, на этот раз и неуместной — беззаботностью. Кажется, что куда больше, чем подвижный заградительный огонь и перспектива получить пулю в голову, Черчилля волновали такие вопросы, как доступность алкоголя (и как ее обеспечить), а также поставка Клементиной в нужном количестве сардин и сочной говядины (потому что стандартный армейский рацион с сухим и безвкусным мясом явно не соответствовал тому, к чему он привык). Но это не значит, что Черчилль не вел себя храбро. Он искренне стремился вдохновлять своих людей и, по общему мнению, весьма в этом преуспевал. «Война — это игра, в которую играют с улыбкой, — говорил он своим офицерам. — Не можете улыбаться — ухмыляйтесь. Не можете ухмыляться — просто не показывайтесь солдатам, пока не сможете».

Смерть буквально ходила рядом. Однажды Черчилль вышел из блиндажа выкурить сигару, и через несколько мгновений блиндаж вдребезги разнесло снарядом. В другой раз он заблудился на нейтральной полосе, где пули летели со всех сторон. Он порой подбирался к немецким позициям так близко, что слышал голоса вражеских солдат. Но он использовал время, проведенное на полях сражения, для анализа, почему все пошло не так и как война превратилась в такую грязную бойню. Черчилль оценивал систему подчинения в армии — баланс между высшей военной властью, — а также требования и желания политиков. Потом несколько батальонов объединили — примерно через полгода после начала его активного участия в военных действиях, — и действующему члену парламента (на тот момент от округа Данди, который он представлял начиная с 1908 года) пришло время вернуться в Лондон, на руины его политической жизни.

Черчилль все еще был отстранен от военного кабинета, но новый премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж постепенно восстанавливал его роль и положение. Грядущий мир — а для многих регионов, от России до Ближнего Востока, совсем не мир, а лишь дальнейшее насилие и новые смерти, — станет проверкой для нового опыта и суждений Черчилля.

Между тем в разгар самой отвратительной из всех войн, уже по возвращении в Британию, случались в жизни Черчилля и неожиданные более светлые, легкие моменты. Круг его общения вскоре расширился, и в очень неожиданном направлении.