— Хороша нонче ярмонка! — то тут, то там возгласы.

Хороша, ничего не скажешь. Открыты широко палатки и ларьки — налетай, подешевело, как всегда на ярмарках. Вали валом. Из дверей пивных рев музыки в два баяна. Бутылки с пивом, горькая водка, колбаса языковая, рыба сушеная. Обнимайся, пей... Обнимайся, целуйся как брат с братом, как любовник с любовницей. В кустах за балаганами парни — то ли с картами, то ли с вином, мужики в новеньких по празднику портках, уже вывалянных в земле, в зелени, в огрызках колбасных и рыбных, девки, визжащие и растрепанные... Эх, хороша ярмонка. Все позволяется в такой веселый праздник...

Ходил Трофим в толпе, щурился. И ему нравилась ярмарка, которая затопила песчаный мыс вдоль берега. Глыбы белых домов, каменная толща церквей сквозь чугунные ограды и гущу деревьев; высокие непролазные заборы нависли над берегом, над балаганами и ларьками, над летающими лодками, над каруселями, над лотками с жареными пирожками, над пивными.

Тискался Трофим вслед за хозяином, за его дочкой в людском водовороте и всему дивился. Вот лошади, осматривающие одна другую, вдруг вскидывающие ноги, исторгая в лица людям пронзительный рев могучей груди и жаркий, в каплях слюны, дух раскаленной глотки; вот мужики, бьющие по рукам; а вот бродячие певцы, канючащие нестройно и тянущие руки к народу; или эта вот красивая девушка в легком сарафане...

— Бухара, — гудел кто-то рядом. — В тринадцатом был я там. Там не речки, как у нас, — арыки зовутся. Зеленая вода и тухлая. А им что — одно слово Азия.

За его спиной другое уже:

— А сколь корыто?

И голос продавца, торопливый и восторженный:

— Это тебе не корыто, это тебе баня целая. Гли-ко...

— А все же?

— Два червяка...

— Два червяка?

Тут вот корыто, а подальше пряники, а в другом углу самовары, сверкающие на солнце, и трубы к ним, гулкие, зеркальные от новенькой жести. А еще поодаль, посреди балаганов, целый трактор торгуется. Возле него толпа, над толпой плакат, и по нему надпись:

Около трактора толпился народ. Одни ощупывали зубья колеса, другие стучали костяшками пальцев по мотору, проверяли прочность, третьи даже лезли на сиденье — неплохо это рассесться на железном стуле посередь ярмарки. И тогда лектор — молодой парень в белых полотняных штанах и белой рубахе с галстуком, в шляпе — осторожно и мягко просил:

— Граждане, купите — и он ваш, делайте, что хотите...

Потом, откинувшись, продолжал говорить. А говорил он о пользе общего поля, о том, что на общем поле вот таким трактором быстро вспашешь. А значит, мужику больше времени останется, чтобы посидеть на завалинке. Он так и сказал — посидеть да погреть пузо на солнышке. И этим развеселил толпу — она загоготала. Засмеялся и Никон Евсеевич — свесил набок голову, высматривая на тракторе стекло фонаря. Сказал не то с одобрением, не то со злостью:

— Ишь ты, и глазище-то... Выпялила, корова...

И пошел прочь. Заглянул в ларек, попросил ситцу кинуть на прилавок для Вальки. А Вальки не было в ларьке — завертел головой Никон Евсеевич да Трофиму прорычал:

— Поищи чертову девку... Только отвернись....

Выскочил Трофим, а от Вальки — какой-то парень, розовощекий и в модном пиджаке, неторопливо, пощелкивая семечки. Раз — и в толпу. А Валентина, сияющая, — в ларек.

— Папаня, что вы тут?

— Ситец тебе, а тебя черти носят...

— Так ведь весело...

— Весело тебе...

Мотнул Никон Евсеевич сивой башкой на материю:

— Вот подойдет?

— Еще и как... По вкусу мне, батяня, такой цветик. Ах, и сарафанчик-раздуванчик настрочу. По всей деревне разговор пойдет...

А сама все в окошечко на площадь, по которой буреломом толпа туда и сюда. Точно высматривает снова того парня. И что это за парень, и откуда он здесь, на ярмарке? Иль из деревни какой? Вроде бы не встречал такого Трофим. Скатал продавец ситчик в кусок бумаги и под мышку к Никону Евсеевичу.

— Пошли, — буркнул тот. — Подзакусим, да и пора трогать в дорогу. Хватит, не зима, не на печке лежать нам....

Валентина, как вышла из ларька, так сразу же к отцу:

— Батяня, там вон, за качелями, ларечек с бусами. Ай, глянуть только.

Сощурился Никон Евсеевич, но нехотя сказал:

— Да быстренько только. В пивной мы засядем вон в зеленой. Туда приходи.

А сам Трофиму на ухо:

— Глянь-ка. Уж не хахаль ли завелся здесь у нее. Ну да ладно... Айда-тка в пивную со мной.

Но Трофим тоже попросился:

— А я вон туда в зеркала глянуть только. Забавно, чай... Кривые рожи выходят. На себя непохож. Будто телегой рожу-то переехало.

— Веселья тебе не хватает, Трошка. Ну, иди... Да тоже мчи ко мне в пивную. Пропущу пару кружек, не торопясь. Хоть раз в жизни по-городскому пожить, распустить пузо из-под ремня... Да побалабонить с кем-нибудь.

Свернул Трофим — да и в толпу, локтями — одного, другого, третьего. Выскочил в переулок, и вот она впереди — не оглядываясь, вскинув голову, а култыхает так же, как и в Хомякове. Не исправил город за один день ее ходьбу, переваливается с боку на бок, будто на реку с бельем полоскаться. К кому-то идет? К кому? К розовому парню разве? Может, он это был в доме и пил то вино?