Всё. Всё, всё, всё, ВСЁ!.. Это выше моих сил. Я на ощупь хватаюсь за край шнурка, дёргаю узелок и подскакиваю. АДЬЁС!

Делаю шаг в сторону и валюсь на асфальт, как шпала на рельсы. Да ещё больно так – ладонями об асфальт БАЦ. А нет, не БАЦ, а скорее ШЛЁП. Как подброшенный и пойманный на лету сковородкой блин.

Запястья в шоке. Кожа на подушечках ладоней горит. Я таращусь на чёрный асфальт, пыхтя носом. Валюсь на бок. Переворачиваюсь на спину и растираю запястья. Надо мной повисает лысая голова.

– Так как тебе тут?

– Мужик, ты перегибаешь, я не намерен на эти вопросы отвечать! Отстань!

Садовник кривит губы и, потеряв ко мне интерес, говорит:

– Так шуруй отсюда.

– КАК?! Ты, то есть ВЫ! Связали мои шнурки!!

– Какие шнурки?

Я подтягиваю к животу ноги, раскачиваю ими из стороны в сторону и, убедившись, что они не связаны, сажусь на корточки. Прячу петельки внутрь ботинка. Встаю и, сделав длинный шаг, снова начинаю валиться.

Тяжёлая рука хватает меня на лету и прислоняет к металлическим перилам.

– Ты смотри, осторожно, так покалечиться можно, – говорит лысый и улыбается. Нет, лыбится.

Мне уже решительно плохо… Все эти заигрывания с шнурками пробивают на обильное потоотделение.

– Не нервничай ты так. Если мы забываем, кто мы и где мы находимся, что всё вокруг имеет божественную природу, то мы ведём своё сложное существование и страдаем в материальном мире.

– Отстань, а, – вяло прошу я. – И шнурки мои не трогай, слышишь?

– Я и не трогаю.

Опускаю глаза в пол. Снова развязаны. Вытираю лоб манжетом рубашки и пячусь назад… осторожно так… шаг за шагом… шаг за шагом. Как зебра от затаившегося в кустах гепарда.

Пока пятился, заметил, что дипломат оставил у ротонды. Так, вдох… вот так… выдох… Ничего не случилось, всё нормально. Он просто уличный фокусник. Подумаешь, шнурки завязал.

Возвращаюсь к колонне и, не спуская с его улыбчивого лица глаз, хватаю за ручку дипломат и… Иииии… Вена на лбу вздувается… плечо оттягивается… я пыхчу, надрываюсь… поясницу ломит. Дипломат не двигается с места. Ни на миллиметрик. Это уже не изысканный «Гуччи», это намертво приклеенный груз.

– КАКОГО ЛЕШЕГО?! – ору я на него, и несколько прохожих останавливаются, удивлённые моей сценой.

Лысый разводит руками. Я ногой упираюсь в колонну, что из-под каблука летит извёстка, до предела натягиваю ручки – становлюсь почти горизонтально по отношению к асфальту. А он, этот дипломат, и не думал двигаться…

Ладно… Сажусь на корточки и дрожащими пальцами пробегаю вдоль молнии… Где эта чёртова собачка…

– Может, помочь? – бесшумно подкравшись, садовник сел на корточки и принялся чесать бороду.

– Да, можете помочь. Первое – оставьте меня в покое, я же просто…

И тут меня осеняет. Это же фокусник. Ему просто нужны деньги, и он не отвалит, пока не получит деньги. Так и не договорив, я ныряю рукой во внутренний карман пиджака… затем прохлопываю внешние карманы. Встаю… проверяю карманы брюк.

– Где кошелёк? – этот вопрос я задаю вслух.

– Этот? – вытаскивает из комбинезона чёрный кожаный кошелёк. МОЙ КОШЕЛЁК!

Я тяну пальцы к своей собственности, почти касаюсь – и кошелёк пропадает.

Если вы когда-то видели представление турецких мороженщиков, которые издеваются (часть представления), играют с покупателем, – и вместо пломбира вы получаете порцию унижения и смешков со стороны, ведь этот кудесник получше вокзальных карточных шулеров облапошит вас несколько раз. Мороженое от этого слаще не станет, кстати говоря…

– Ладно, верните мой кошелёк, – как можно спокойнее говорю я.

– А не то что?

– Закричу, придёт полиция, и я скажу, что вы его украли.

– А как ты докажешь, что он твой?

Я щурюсь. Он же играет со мной… ну натурально играет.

– Внутри мои именные пластиковые карточки и права.

– Правда, что ли?

Одним лёгким движением он вновь показывает мой кошелёк, и… там нет карточек. Там вообще ничего нет. Пухлый кожаный бумажник становится просто выставочным образцом дорогого лопатника с кармашками и отделами для мелочи.

– Чёрт бы…

– Кармические последствия, которые приходят в нашу жизнь как страдания, проблемы, плохие отношения, проблемы с деньгами, говорят о том, что мы агрессивно относимся по отношению к себе и по отношению к этому миру.