В день рожденья Гюи (ему исполнилось три года) в Морневиль приехала мадемуазель Юдифь Романэ. Она привезла для мальчика торт-мокко с тремя свечками и надписью из сливочного крема: «Я большой мальчик». Она тут же завоевала сердца всей гостиницы, её окутали романтической дымкой. Она была вся в чёрном — несомненно траур по матери (позже оказалось, что мосье Романэ в разводе) — и носила короткие, слишком короткие для её шестнадцати лет, юбки. К тому же — бледна и скорее полна. Барышни Вибер сейчас же подметили, что она смотрит на свою будущую мачеху с тоской.

Когда стало известно, что Юдифь готовится к конкурсу по скульптуре на Римскую премию 3 (при таком-то отце!), все дамы окружили её вниманием. Даже госпожа Лурд выразила желание научить её какому-то новому узору кружева для абажуров; очень красивый узор. Госпожа Мелацци, которая ездила во Флоренцию в 1890 году (не подумайте, что я итальянка, можно ошибиться из-за фамилии Мелацци, но это просто так), застала Юдифь возле кабинок и рассказала ей, что её дочь, которая скоро приедет, тоже с художественными наклонностями и будет очень рада найти здесь подругу. В настоящий момент она в Англии, живёт у пастора. Успехи её в английском языке прямо-таки поразительны. Поразительны. Она разговаривает со всеми полисменами. Милейшие люди, эти полисмены. «Но мы отвлеклись от скульптуры. Вам нравится Родэн? Я нахожу его просто ужасным».

Юдифь Родэн нравился.

— «Мыслитель»? Как бы вам это сказать, моё дитя, я не хотела бы зайти слишком далеко… но между нами: вам не кажется, что у этого «Мыслителя» такой вид, будто он… вот именно? Антонен Мерсье — вот это другое дело. Нет? Разве это не замечательно, его «Quand meme»? 4 Или «Эльзаска» в Тюильрийском саду? Сколько движения, экспрессии, чувства! Она берёт у мёртвого ружьё! А мёртвый! Правда, вы ещё слишком молоды, чтобы понять, сколько трогательной простоты в такой смерти.

Отец госпожи Мелацци был убит при Гравелотте, а её двоюродная сестра танцевала с Антоненом Мерсье. Или, может быть, не танцевала, а ещё что-нибудь. На благотворительном вечере. Что это мадемуазель Юдифь читает? Мадемуазель Юдифь читала Оскара Уайльда. Госпожа Мелацци несколько растерялась. Оскар Уайльд… Она была не совсем уверена, но помнилось, будто это что-то неподходящее для молодых девушек. Вдруг её осенило:

— Уайльд, Уайльд, — ах, конечно: Саломея, лорд… Как же его звали, этого лорда? Так вот оно что! Нечего сказать. А я-то думала — вот подруга для Мари-Жанны.

Госпожа Мелацци не знала, на что решиться: объяснить мадемуазель Юдифь, что такие книги могут принести ей только вред, или промолчать и следить за своей девочкой, когда та приедет. Но разве главным виновником не был беспечный отец, вечно ухаживающий за этой госпожой Дианой, которая годится в сёстры его ребёнку? И мать Мари-Жанны окончательно решила оказать услугу этой бледной девушке, подточенной горем (она распухла, это нездоровая полнота).

— Вы мне скажете, дорогая мадемуазель Юдифь, что я вмешиваюсь не в свои дела. Но я мать, и я знаю, дитя моё, чего вам не хватает. Не подумайте, что я кого бы то ни было в чём бы то ни было обвиняю. Вы уже взрослая, и жизнь (вздох) есть жизнь. Нужно уметь переносить и, главное, главное, — понимать и прощать. В этом кроется наше женское величие, и уж во всяком случае наше благоразумие. Мы окружены опасностями, и одна из величайших опасностей — это то поверхностное мнение, которое себе составляют о нас. Мы не должны давать повода ни для злословия, ни для строгости. Молодая девушка, почти ещё ребёнок — вы не сердитесь? я имею в виду Мари-Жанну — ребёнок не должен пачкать глаза и воображенье такими книгами, такими авторами, имена которых она не посмеет даже произнести вслух, имена которых — синонимы таких… словом, целой кучи вещей…

— Оскар Уайльд.

Госпожа Мелацци, оторопев, взглянула на Юдифь. Юдифь, прислонившись к кабинке шоколадного цвета, опять взялась за книгу. У госпожи Мелацци перехватило дыхание. Нет, вы подумайте! Она поспешно удалилась, оттого что тут мог бы выйти слишком длинный разговор.

II

Свадьба Дианы де Неттанкур и господина Романэ этой осенью не состоялась, но Диана с семьёй сняла квартиру в Пасси с отдельной комнатой на шестом этаже для Роберта, только что отбывшего воинскую повинность. Около одиннадцати часов господин де Неттанкур выходил погулять на Мюэтт и покупал «Фигаро». В этом состояла его личная жизнь. В двенадцать он возвращался и помогал Кристиане затянуть корсет. Иногда к завтраку приходил господин Романэ. Но чаще всего Диана заходила за ним в министерство.

В итоге всей этой истории Диана подарила брату мотоцикл. Роберт — вылитый отец, хотя он и без бороды. Он носит высокий галстук для верховой езды, так как у него опять появились фурункулы. «Тяжёлая служба в кавалерии», — говорила госпожа де Неттанкур. Господин Романэ стал бывать реже. Диана чаще уходила из дому. Она казалась озабоченной, стала употреблять другие духи. Тут уж, когда она переменила духи, мать её забеспокоилась. Она сказала мужу:

— Эдуард, каждый раз, когда я в жизни меняла духи, это что-нибудь означало.

Эдуард абсолютно ничего не ответил. Кстати, Эдуард никогда ничего не отвечал.

Госпожа де Неттанкур никак не могла хорошенько запомнить, где именно Диана познакомилась с господином Жильсон-Кенелем, хотя Диана ей раза три-четыре об этом рассказывала. Господину Жильсон-Кенелю было только сорок лет; он в большой дружбе со всем правительством. И он охотно помог бы Роберту получить место где-нибудь в министерстве, но из этого ничего не выходило, так как Роберт предпочитал гонять на мотоцикле по Версальскому шоссе; больше того, господин Жильсон-Кенель дарил Гюи заводные игрушки, исключительные игрушки. И раз как-то, когда госпожа де Неттанкур совсем запуталась в двойной фамилии своего милого гостя, никогда не являвшегося без фиалок или ландышей, смотря по сезону, он простодушно заметил: «Зовите меня зятем». Порешили на этом, без дальнейших разговоров. Впоследствии порешили без дальнейших разговоров считать Поля (господина Жильсон-Кенеля) женихом Дианы.