Так что Крым — это хорошо, но мало для нас. Сейчас у нас один из лозунгов — на митингах мы вывешиваем — “Нам мало Крыма!”. Понятно, что мы хотели бы серьезного, пусть постепенного, но присоединения территорий, которые являются нашими традиционными национальными территориями. Сегодня стесняются говорить, что там, где сейчас воюют наши ополченцы, это же Южная Россия. Россия — там, где говорят по-русски. Я приводил на съезде шокирующие цифры. 94 % процента в Донецкой области и 89 % в Луганской в 2013 году, еще в составе Украины, назвали своим родным языком русский. Все это заставило меня задуматься, как себя идентифицировать, кто ты есть. Ну конечно, материнский язык. Радистка Кэт в нашем знаменитом национальном шедевре, рожая, кричит по-русски. Значит, употребляя русский язык, ты и есть русский. А в паспорте может быть написано все что угодно. Тут даже не нужно разбираться в тонкостях, второй язык или какой, это все х…йня от интеллигенции. Сермяжная правда в том, что это Южная Россия. Никакой Украины там отродясь не было.

Власть должна была бы быть умнее и решительнее. Но она взяла и одну из наших претензий к Украине удовлетворила. Теперь надо удовлетворить и другие. А если они на это не пойдут, они сами нам дали в руки великолепное идеологическое оружие — Русский мир. Спустя почти четверть века, как мы об этом стали говорить, но неважно. И вот в этом у нас есть одна точка соприкосновения, во внешней политике. Других пока я не вижу.

В общем, я к этому отношусь щедро и по-доброму. Просто, отстаивая честь партии, я говорю: “Ребята, мы в 1999 году совершили отчаянное, почти самоубийственное действие, когда взяли башню ДК моряка в Севастополе. Если бы принесли оружие — вообще было бы х…й знает что. Что нам мешало загрузиться туда с несколькими автоматами? Ничего. Возможно, только моя мысль и то, как мы это задумали. То есть была фактически военная операция без оружия. Мы тогда уже все знали. И вот определенное есть такое торжество, что — смотрите — мы были первыми. А вы теперь сооружаете какие-то дебильные фильмы, как все в Крыму начиналось. Да, мы были первыми, и это уже не смыть и не замолчать, хотя стараются. Вот это и есть причина скорее быть довольным».

«Организованный бунт» — так называлась статья французского критика Матью Галлея о Лимонове, вышедшая еще в 1980-е годы. И это как нельзя лучше характеризует его жесткие правила жизни, рассчитанные на существование исключительно на литературные и журналистские доходы.

Эдуард в своей квартире (ныне он живет в конструктивистском доме, в переулках неподалеку от Триумфальной площади), встает в семь-восемь часов утра, выпивает чашку чаю и садится работать. Если он пишет книгу, то делает это ручкой, причем сразу набело. Мне доводилось видеть его рукописи — там нет исправлений. Их затем переводят в электронный вид его помощники. Если же он пишет статью либо пост в блог, то сам набивает на компьютере.

Производительность Лимонова весьма высока. Две-три книги в год, несколько статей в неделю и практически ежедневные посты в блог. Вряд ли кто-то из российских политиков и писателей может похвастаться чем-то подобным.

В перерывах Эдуард упражняется с гантелями либо отжимается от пола. Ест один раз в день — вечером.

График его жизни описан в стихотворении «Чужой»:

Регулярно, почти ежедневно бывают посетители — журналисты, партийцы, приятели. Раз в неделю приходит его девушка, фотография ее в бикини на пляже стоит в рамке на столе.

Если вы придете в гости к Эдуарду, он встретит вас в черных ботинках и предложит не снимать обувь в доме. Если вы ему понравитесь, предложит чаю или кофе. А если вы его приятель, то, возможно, выпьете с ним красного вина. Или коньяка со скромной закуской — краковская колбаса, черный хлеб, овощи.

Быт его аскетичен и прост.

Его роль — аятолла.

Лимонова-мыслителя весьма тяжело отрывать от Лимонова-писателя, публициста или политика. Как и в его книгах, так и в постах в блоге все перемешано вместе — личная жизнь, политика, войны и философия. Однако с возрастом ипостась мыслителя постепенно стала для него главной.

Очень условно говоря, к чисто «мыслительным» работам можно отнести следующие, разделив их на три цикла:

«Дисциплинарный санаторий» и эссе «Исчезновение варваров» (1980-е);

«Другая Россия. Очертания будущего» и сборники «Русское психо» и «Контрольный выстрел» (написаны в тюрьме);

«Ереси», «Illuminations» и «Plus Ultra», религиозно-мировоззренческие трактаты (2010-е).

Сюда примыкают отдельным блоком биографические циклы «Священные монстры» и «Титаны», где Эдуард объясняет себя, сравнивая с великими — Платоном, Марксом, Ницще.

Как известно, философия бывает двух видов. Одна — это классические системы, основанные на логике и объясняющие устройство мироздания, от греков-классиков Платона и Аристотеля до немцев-классиков Канта и Гегеля к Марксу. Другой же вид философии — это размышления об устройстве мира, не сводящиеся в определенную систему. Тут в первую очередь нужно назвать Ницше или наших Константина Леонтьева и Василия Розанова. Лимонов-мыслитель наследует второй линии. Розанов писал: «Моя философия как трамвай, мчащийся по разрытым рельсам». Это определение подходит и Лимонову, у которого всегда все в смешении. И отвратительный запах тюремного мусора соседствует с размышлениями о новой религии, а пахнущее девкой одеяло напоминает о судьбах России.

Пожалуй, главным в этой части лимоновского творчества является написанное в Париже в 1980-е годы эссе «Дисциплинарный санаторий», ставшее ответом на традиционное сравнение тоталитарных обществ с ГУЛАГ ом (как в «1984» Оруэлла). В нем современные демократии Эдуард сравнивает с санаторием для психбольных, где их щадящими методами, но также жестко контролирует государство.

«Санаторий» основан на бесстрастном и холодном наблюдении, препарирующем устройство социума. И по-прежнему актуален спустя 25 лет, после крушения социалистического лагеря и частичного встраивания его кусков в лагерь западный. Социальная структура и технологии поощрения и подавления остались прежними.