Кстати сказать, Украиной город своей юности Лимонов никогда не считал. Украиной для него были села где-нибудь на Полтавщине или Житомирщине, куда его ребенком возили отдыхать летом. Или далекий Львов, откуда периодически приходили похоронки на боровшихся с бандеровским подпольем сослуживцев отца. Харьков же однозначно был для него Россией.

Книги американского периода сделали Лимонова знаменитым, однако принесли ему такую славу, о которой временами приходится жалеть. Нет проще приема для врагов и недоброжелателей, чем обратиться к эпизоду с негром Крисом. К примеру, в конце 1990-х годов Марк Дейч в «Московском комсомольце» вперемешку с цитатами из программы НБП воспроизводил известные сцены из «Эдички», дабы вызвать эффект отвращения у публики. И добился своего — в результате той публикации распался союз НБП с «Трудовой Россией» Виктора Анпилова. Автор прекрасно помнит, как в 1990-е годы приходилось чаще отвечать публике на различных собраниях левой или националистической оппозиции на выпады по поводу этого романа, нежели спорить о политике.

«Главное действующее лицо моих книг — Лимонов, — говорил в начале 1990-х годов журналисту Евгению Додолеву сам наш герой. — Но ведь такого человека не существует в природе. По паспорту я Савенко Эдуард. Точка. А Лимонов, значит, это и герой, и автор. Автобиографические приемы были важны для меня при показе эпохи, среды. Например, в романе “У нас была великая эпоха” маленький сын лейтенанта Эдик — только предлог, чтобы показать время конца сороковых. А “Молодой негодяй” — это Эдичка в Харькове шестидесятых. Понимаете, это страна через героя, это эпопея… И чтобы упредить возможные вопросы, повторю еще раз: не следует отождествлять меня с Эдичкой. Я не ругаюсь в обществе женщин, я не наркоман и не гомосексуалист».

С дальнейшим литературным творчеством Лимонова все проще. В случае его совместной жизни с Натальей Медведевой мы имеем уникальную возможность сопоставить произведения обоих супругов об их отношениях (соответственно «Укрощение тигра в Париже» и «Моя борьба»), А после возвращения в Россию вся жизнь Лимонова протекала на виду у общества, и его биография задокументирована как им самим, так и множеством других источников. Тут уж что-то придумывать не было никакого смысла, тем более что сами повороты судьбы Эдуарда выглядели круче любого качественного сериала.

Но вернемся в 1980-е. Во Франции Лимонов заводит массу новых знакомств среди политиков, интеллектуалов и разного рода культовых личностей. Так, он знакомится с «королем наемников», бывшим диктатором Коморских островов Бобом Денаром, основателем «Национального фронта» Жаном Мари Ле Пеном, адвокатом Жаком Вержесом, дружившим с красными кхмерами и защищавшим множество удивительных людей — от алжирских террористов из Фронта национального освобождения и того же Карлоса Шакала до бывшего гестаповского палача Клауса Барбье. Здесь он впервые попытается реализовать ту идею, которую потом принесет на российскую почву, — объединение ультралевых и ультраправых, бунтарей и радикалов разного толка против буржуазной системы. Единомышленников он нашел в газете Жана Эдерна Аллье «Идиот Интернасьональ», в которой стал постоянным автором. Впрочем, это вызвало мощнейшее сопротивление среди французского истеблишмента, и до создания какой-то политической структуры дело не дошло. Для Европы, где со времен Великой французской революции правые и левые четко делили места в Конвенте и знали свою нишу, это было невозможно.

Уточняет свои взгляды он в эссе «Исчезновение варваров» (1984) и «Дисциплинарный санаторий. Этюды социальной ментальности обществ» (1989–1991), где, развивая принятую в США и Европе концепцию «СССР = ГУЛАГ», уподобляет западные общества санаториям закрытого типа, своего рода психбольницам с облегченным режимом.

«— Когда я перебрался во Францию, то тотчас же установил связь с ФКП — французской компартией. Я был первым русским, который посетил этот знаменитый бункер на улице Колонель Фабьен и почти сразу стал писать для журнала “Революсьен” — идеологического органа Компартии. Я написал большую разгромную статью о перестройке году, наверное, в 1987-м, и “Юманите” хотела ее опубликовать. Если бы они ее опубликовали, это был бы программный поворот во всей политике компартии. Там в Центральном комитете целый ряд людей решали, обсуждали это, но, когда газета уже практически версталась, испугались.

Тогда же, в 87-м году, я оказался в Будапеште на конференции писателей, еще наши войска были там. Однажды нас возили на экскурсию, Ален Роб-Грийе сидел сзади меня, французы, кого только нет. И вот мы едем, а рядом едет открытый советский “газон” и сидят офицеры, курят. Все шушукаются, испугались, перебежали к этому борту, на них смотрят. Я посмотрел и у меня такая гордость: “Вот мы везде, полмира”. И вскоре после этого ушли советские войска…

— Уместно ли будет сказать, что именно опыт жизни на Западе сформировал вас как антизападного политика?

— Конечно. Это постепенно нарастало, и ни одна деталь уже не была в пользу Запада. Потом, во Франции, я стал читать всякие умные, интересные книги. У нас по сей день в России такие книги не изданы. Я вдруг выясняю, к примеру: 1947 год, свободная французская армия подавляет восстание мальгашей на острове Мадагаскар. По моим тогдашним сведениям, 70 тысяч человек погибло, а сейчас я нашел в одной книге переводной, что якобы до полумиллиона. Это, конечно, такие зловещие противоречия. Никто об этом не знает. Мы знали вот фасады, выкрашенные свежей краской, — как все прекрасно и здорово, а вот таких деталей не знали. Или то, что во вьетнамской войне погибли миллионы людей. Нам никогда не давали эти цифры, а сейчас они появились: четыре миллиона гражданских и миллион сто тысяч вьетконговцев.

— Ну как же вы говорите, что плюсов нет. Вы сами говорите, что советское общество значительно отставало от западного в интеллектуальном развитии, не были прочитаны вовремя нужные книги…

— В СССР как раз не прочли те книги, которые по сути своей были скорее антизападными.

— Но на Западе они свободно циркулировали…

— Это ничего не значит. У нас они тоже свободно циркулируют, и что, у нас есть демократия и свобода? Нет. Это культура, не надо ее путать с политикой. Западное общество, его верхушка трезво и умно считают, что не нужно всю культуру подчинять. Сейчас и в России то же самое.