Корнелий Зелинский был человеком того поколения интеллигенции, молодость которой пришлась на революционные годы, – мечтателей и зодчих нового мира, сияющего коммунистического будущего. Романтиков, рыцарей и солдат революции. Одухотворенность, подвижничество – вот что вело их сквозь все нищие и голодные 20-е годы.

«Так принимают революцию и так за ней идут люди, которые н е хо -тят или не могут оглядываться. Так пошло за революцией то поколение интеллигенции, – поколение Луговского, – которому мечта о каком-то светлом, социалистическом переустройстве мира передана в наследство Герценом и Чернышевским, передана из рук в руки, как материнский нательный образок».

(«Кентавр революции»)

Литературный конструктивизм в начале двадцатых годов прошлого века возник как орудие строительства новой жизни и задуман был как орудие, наряду с вполне материальными орудиями, – как тачки и лопаты. Мне кажется, Корнелий Зелинский и его соратники по ЛЦК (Литературный центр конструктивистов) – И. Сельвинский, В. Инбер, Вс. Иванов, В. Луговской и другие – именно так это и чувствовали, ощущая себя в ряду других строителей, участников великой стройки. Об этом говорит их творчество того периода. Созидание нового мира ими ощущалось в первую очередь как творческая задача гигантского масштаба. Почему именно конструктивизм? Возможно, от желания помочь общему делу как можно эффективнее, пойти рациональным путем. Привлечь передовую науку, технику, достижения лучших умов человечества, чтобы быстрее и качественнее возвести светлое здание социализма.

«Несомненно, что в ближайшие десятилетия научно-технический мир в самом широком смысле этого слова в несравненно большей и всевозрастающей степени будет входить в наше мирочувствование, входить основной частью и в нашу психологию. Еще никто серьезно не задумывался над этим вопросом, а вместе с тем прогрессивный рост техники с начала нашего столетия – это самое значительное всемирно-историческое явление. Техническое «бытие» будет в гораздо большей степени «определять наше сознание», чем это мы сейчас предполагаем, причем вовсе не своей внешней декоративно-конструктивной частью, а логикой своих проблем, значительностью своих обобщений, вдыхаемых в нас сотнями тысяч машин, автомобилей, аэропланов, физических приборов».

(«Улялаевщина»)

Это шло от души, от искреннего желания помочь как можно лучше делать общее дело. Но помимо этой рациональной логики существовала и другая, на первых порах воспринимавшаяся как иррациональная. В ее рамках передовая техника воспринималась только как знак капиталистического Запада, глубоко враждебный поэтому идее социализма. Это была партийная логика, где идеология стоит выше материи. Она и победила, вопреки Марксовым постулатам.

К энтузиазму первых послереволюционных лет стало примешиваться некоторое удивление: почему же люди вокруг несчастливы? Отчего так много неухоженных, неулыбчивых лиц, помятой одежды, грязи, окурков, безразличия? В одной из статей* К. Зелинского 1929 года он спрашивает себя и всю советскую литературу: а где живой, не картонный, не ходульный положительный герой – творец нового мира?

* БОД («Банк общественного доверия»), май 1929 г. Цит по машинописной копии (РГАЛИ

ф. 1604).

Почему он не оживает? (Хотя ответ тогда был уже дан в произведениях Ю. Олеши и А. Платонова.)

На все вопросы, как известно, ответила партия. Конструктивизм и другие литературные объединения были распущены. Инициатива не приветствовалась; всем предлагалось творить и строить только по идеологическим планам руководителей государства. Тем, кто хотел чувствовать себя в строю, оставалось только признать свои заблуждения. И не просто каяться на словах, но и глубоко и искренне перемениться, отречься от ошибок.

В сентябре 1930 года в центральной газете, «Известиях», появилась статья «Планы кулацких реформаторов», где имя К. Зелинского прозвучало в ряду врагов народа и вредителей, уже арестованных ГПУ. Надо видеть газеты тех месяцев, пестревшие призывами к расправе и расстрельными списками. К счастью, отец тогда не был арестован. Но с этого времени он постепенно начал устраняться от активного участия в литературной жизни. На протяжении более чем двадцати лет не выпустил ни одной книги, ограничиваясь рецензиями и небольшими статьями в периодике.

И вновь критическая дубинка проходилась по головам уже раскаявшихся и коленопреклоненных конструктивистов. В журнале «Литературное обозрение» 1937 года, «О группе конструктивистов» литературный манифест группы характеризовался такими словами: «Контрреволюционный, буржуазно-реставрационный смысл этих претенциозных и наглых заявлений совершенно очевиден и не нуждается ни в каких пояснениях». Статья заканчивалась следующими словами: «Маневрированию последних могикан конструктивизма, попыткам их протащить это контрреволюционное направление под какой-нибудь другой маркой раз навсегда должен быть положен конец».

«Положить конец маневрированию!.. Раз и навсегда! Этот повелительный окрик в печати осенью 1937 года имел вполне определенный смысл: ночной звонок в квартиру, черная машина у ворот дома».

(Автобиогр. повесть «На литературной дороге»)

В одной из статей*, где речь шла о том, как в те годы писатели воспринимали критику («восемь приемов» реакции на критику), К. Зелинский писал об Анне Ахматовой, что она делает вид, что ее нет, что «она как бы не существует на свете, а на самом деле живет в Ленинграде». Это выражение еще не раз ему припомнили как враждебный выпад против великого поэта. Но это был не выпад, а констатация факта: такую жизнь вели многие, не исключая и автора этого «выпада».