Во всё той же тишине я коснулся кнопки открывания двери, она распахнулась, впуская воздух из-за пределов салона вездехода.

И я услышал один из звуков прошлого. Я услышал звуки волн. Волны шуршали, играя с камушками.

Я прыгнул на насыпь, чтобы поскорее оказаться там, внизу, на гальке, чтобы камни отозвались на мои шаги своим шуршанием. И камни меня не подвели.

Пляж был огромен, от горизонта и до горизонта и, в то же время, невероятно странным. Незамерзающая полоса шириной метров пятнадцать заполнена светлыми вперемешку с чёрными камнями, как острыми, битыми, вывороченными из плотной породы как куски тарелок, так и вперемежку с ними обточенными, круглыми, а ближе к воде вообще был рыжий песок.

Временами срывался снег, ветер был порывистым, но слабым, не таким злым, как сотню километров назад.

Я расстегнул комбинезон, освобождаясь от нагрудника. Привычки остались при мне, поэтому даже тут, на пустом пляже, я не забыл перекинуть в карман свой Вальтер. Нагрудник закинул обратно в салон.

Мне хотелось дышать полной грудью. Только сейчас я понял, что нагрудник давит на грудную клетку, вызывая тяжесть и немного боль.

За моей спиной был лёд, а впереди море. Климентий сказал, что это не совсем Азовское, что когда-то в будущем люди назовут его иначе, быть может это мы его переназовём.

Всё дело в том, что с точки зрения карты, старой спутниковой карты, мы были на семьдесят семь километров южнее Бердянска, а это само по себе как середина моря. Произошли какие-то значительные тектонические процессы и часть морского дна поднялась или же замёрзла в толстенный панцирь, а часть, напротив, опустилась так, что не замёрзла, несмотря на морозы. Точные координаты неизвестны, в этом месте Климентий не мог гарантировать точность данных геопозиционирования, но в целом — середина моря, камни, песок и морозы.

Ну, как морозы, тут по ощущениям было довольно тепло. Ощущения, само собой ложные, приборы показывали минус тринадцать, но после минус сорока — настоящие тропики. Каждая клеточка кожи радовалась морскому ветру и даже, кажется, я услышал на пределе звука крик чайки. Хотя… трудно сказать, может быть показалось.

В любом случае мы достигли берега моря и как я предполагаю, многие участники экспедиции решат, что это и есть наша точка назначения.

Впрочем, их ещё предстоит подождать.

Зимник, то есть замёрзшая поверхность реки, оставался таковым почти до самой границы с морем. Полоска гальки, которая не замёрзла и оттого казалось нахально-голой, шириной всего метров пятнадцать-двадцать. Сюда, на эту полоску, один за другим прибыли номера два, три и четыре.

Было забавно наблюдать как один за одним наши полярные водители останавливались и выбирались из кабин. Есть своего рода плюс ехать первым. Юра так расчувствовался, что дошёл до берега и потрогал морские волны, которые не преминули намочить ему руку.

…

— Но нам не сюда? — полуутвердительно сказал Кипп, когда дошёл до меня. Он вообще демонстрировал наименьшую эмоциональности, вроде «ну море и море», что же тут такого?

— Нет, — это слово, вопреки здравому смыслу, означало согласие с его словами. — Мы определённо не будем селиться на краю временного берега. К тому же тут что? Камни, песок, лёд. Порядочному человеку не за что зацепиться.

Наш разговор, а точнее сама эта идея, споры о конце странствия разгорелись не на шутку, когда прибыла основная колонна.

Автобусы остались на зимнике, все попрыгали и пошли на берег. Люди радовались. Ещё бы, мы готовились к этой поездке почти два месяца. Иваныч и все техники колонии готовили машины, грузовики, автобусы, трактора. Мы выгребли кучу топлива, я и Кипп нашли и оборудовали промежуточный лагерь.

А доехали до берега моря за шесть переходов.

Киплинг осветил в своём стихотворении «Мы идём по Африке», послужившим некой основой для песни, такой сюжет — семь, двенадцать, двадцать две, восемнадцать лиг вчера, приводя очень конкретные цифры. В его случае это было сколько миль протопала по Африке охреневшая от марша английская пехота в ходе очередной колониальной войны.

Наши цифры были, конечно же, больше. Мы же на машинах, да и на жару не жаловались: 141–41–194–212–23–160.

И всё. Шесть, мать его, дней. На пятый проход был минимальным, мы весь день вгрызались в наносы.

А сейчас народ стоял на пляже и галдел, в том числе откровенно рассуждая о том, где они разобьют лагерь.

— Нигде, — перекрикивая «говорунов», выдал я.

— Что? Почему? Кто это сказал?

— Это Странник.

Народ был явно возмущён.

— Странник, ты опять за своё?