Поднял бинокль, окинул взглядом сильно приближенные оптикой барханы, каждую складку местности словно бы руками ощупал. Спокойно повсюду. Может, и не было на границе никакого прорыва, просто кто-то ошибся. Случаются же ошибки, неопытный солдат примет за следы какие-нибудь старые отпечатки, оставленные зверем. Но почему до сих пор не возвратился старший сержант Тагильцев?

Как служится Ивашкину? Что тебе ответить, милая Катюша? Он сам, кажется, толком не разобрался в своей службе, одно знал определенно — что-то в ней для него не заладилось. И оттого испытывал неудовлетворение ею и недовольство собой. Естественно, эти мысли не для Катюши, незачем ей знать о его сомнениях. Ему прежде самому надо все до конца понять.

Призыва в армию он ждал, много думал о военной службе, хотя и не знал, чем она «пахнет», ибо в натуре, так сказать, армейской жизни видеть ему не пришлось.

Деревушка их в лесной глуши затерялась, от нее до железной дороги больше сотни верст. Ивашкин стеснялся такого факта — паровоз, настоящий, пыхающий дымом и паром, он впервые увидел, когда его призвали, — но факт этот из биографии не выкинешь. Так уж получилось, за свои восемнадцать лет он всего пяток раз бывал в районном центре, который тоже отстоит вдалеке от железной дороги.

Тихо жил Ивашкин до службы, и работа у него была тихая. А тут сразу такое навалилось. Тряский вагон, шумные станции, большие города, многолюдье. Всю страну нашу великую с севера на юг пересек и оказался аж на самой границе.

На учебном пункте пограничного отряда жизнь пошла крутая. С раннего утра до позднего вечера время расписано по минутам. Как вскочил, так и закрутился, вроде заведенный. Зарядки, тренировки, занятия в поле, уборки лошадей. Вздохнуть некогда.

Ну, это полбеды. И в такую жизнь стал Ивашкин втягиваться. Он ведь не какой-нибудь изнеженный маменькин сынок, а деревенский парень, к работе привычный. И в желании постичь солдатскую науку ему не откажешь, грамотешка его для этого тоже подходящая, семь классов все же не мало. Рядом с ним служили иные ребята, какие и такого образования не имели.

А беда-то подкатила с другого бока. То, что произошло с ним, Ивашкину показалось именно бедой. Может быть, он и преувеличивал, оценивал происшедшее слишком сурово.

Перед окончанием учебного пункта молодых пограничников подняли по тревоге, посадили на автомашины и выбросили на границу. На участке одной из застав солдат ночью поставили цепочкой на расстоянии ста пятидесяти — двухсот метров друг от друга.

— Участок тебе под охрану невелик дан. Но важен. Курсируй от того куста до этого бархана. Словом, выполняй обязанности часового границы. Сверли глазами темноту, востри уши. Чтоб и мышь не проскользнула, не то что нарушитель, — сказал Ивашкину старшина заставы, широкоплечий, кряжистый, усатый и густобровый. Он и разводил пограничников по участку, каждому говорил слова, которые касались только того, кому предназначались, и в то же время имели значение для всех.

На Ивашкина, поставив ему задачу, он поглядел вроде бы с удивлением, подождал минуту, спросил, вздернув густые брови:

— Что же ты молчишь, парень? — Разве не понял свою задачу?

— Как не понять, понял, — запоздало ответил Ивашкин, досадуя, что забыл, как надо отвечать командиру.

— Ну, то-то, — старшина качнул головой, тая усмешку под густыми усами, тронул их согнутым указательным пальцем и пошел дальше.

Пограничники двинулись за ним, а Ивашкин остался на вверенном ему под охрану участке.

Сверлить взглядом особенно было нечего. Ночь стояла светлая, высоко в небе висела полная луна. Лишь изредка ее закрывали облачка и тогда на землю ложилась тень. Ивашкин начал «сверлить», но все равно ничего не мог разглядеть. Радовался, когда облачко уходило.

Сильно переживал Ивашкин, хотелось, чтоб у него все получилось, как надо. Считай, он впервые был в самостоятельном и настоящем наряде по охране границы. Правда, получилось все как-то неожиданно, спешно, и пограничный наряд скорее походил на оцепление. Но каким бы ни был наряд, все происходило на границе, и боевую задачу ему поставили самую настоящую. Все это для Ивашкина значило очень многое. Он уж, дай бог, сколько всего про границу наслушался, и на политзанятиях, и от старослужащих пограничников. Потому ожидал немедленного появления нарушителя, которого надо будет задержать, как учили на занятиях.

Но над границей застыло безмолвие, не слышалось ни птиц, ни движения какой-либо живности, букашек в траве, и самой травы тоже не было, под ногами шуршал песок. Эта тишина и то, что Ивашкин остался совсем один, вдруг породили в душе беспокойство, неизвестно отчего начала расти тревога.

Прошло, наверное, часа два со времени заступления Ивашкина в наряд. Свои двести метров он прошел из конца в конец несколько раз, ничего подозрительного не обнаружил. На своем пути заприметил несколько кустиков, запомнил их и встречал при очередном обходе участка как старых знакомых.

Снова померкло. Поднял голову, отыскивая за плотной завесой светлый кружок луны. Он едва просвечивал сквозь огромную тучу, которая наползала из-за горной гряды, наверное, из-за границы. Скоро она обложила все небо, и густая, непроницаемая мгла легла вокруг. Ивашкину почему-то стало очень одиноко.

Подул ветер, зашелестели кусты. Ивашкин поежился, думая с жалостью о себе, ему казалось, он беззащитен перед темнотой и ветром, разухабисто дующим по пустыне. Вспомнилось, как часто из своей деревни он ходил в лес, особенно в летнюю пору, по грибы и ягоды. Случалось, оставался в тайге и на ночь, попадал в грозу. Но совсем не пугался леса, не опасался быть там в одиночестве, каждое дерево служило ему защитой, стерегло его.