— Не поможешь? Давай затолкаем его внутрь.

Другой посетитель, который обратился к нему после меня (возможно, не в первый раз, как мне теперь подумалось), тоже пришел на помощь, но когда мы завели трактор в ангар, хозяин поблагодарил меня одного.

— А тебе чего надо? — обернулся он ко мне.

Я спросил, какую машину можно взять, и хозяин разрешил мне самому выбрать. Я указал на «Супер каб», и он дал мне ключи и полетный лист, а заодно пару советов, прежде чем снова полез под трактор. Тот, другой, начал качать права. Почему с ним так обращаются? Он, в конце-то концов, приехал раньше меня. Здесь так принято, отвечал хозяин; он сам решает, с кем как обращаться. И следит за тем, чтобы все делалось правильно. Пускай-ка тот посетитель для начала принесет кольцевой гаечный ключ на двадцать семь — валяется там, снаружи, — а тогда уж видно будет.

Я заправился и через несколько минут вырулил на взлетную полосу. В этот раз я взял курс на север; мне хотелось взглянуть на широкую реку и густые леса на противоположном ее берегу. Полет проходил хорошо, спокойно. Над пограничной рекой я развернулся и опять направился в сторону гор. В поле моего зрения попала надпись на холме, и я отметил, что буквы сильно потускнели. Мне пришло в голову: странно было отбирать землю, с которой так до сих пор ничего и не делают, — ни малейших намеков на скорое появление ветряков не наблюдалось. Потом я пролетел над домом Флора. Ощущение было какое-то нереальное — сознавать, что совсем недавно мы были там вдвоем с Геммой. Я плохо представлял себе границы усадьбы, но это было не важно, потому что здесь на большом протяжении все выглядело одинаково: прямоугольники темной и более светлой зелени, желтые рапсовые поля, а между ними — бурые участки, которых прошлой весной, примерно в это же время, уже не оставалось. Согласно объяснениям Флора, в нынешнем году кукурузу следовало начинать «проращивать» на три-четыре недели позже чем обычно, — отсюда и большое количество невозделанных или, по крайней мере, с моей высоты выглядевших невозделанными полей. Спустившись ниже, я сделал круг, потом взял курс на юг.

За несколько дней до того в усадьбу приезжал Бехам, здешний уполномоченный по вопросам строительства. Я был с ним знаком, потому что после смерти тетушки, когда я сюда перебрался и стал жить в ее доме, вышло дурацкое разбирательство с соседом, который пытался запретить мне подъезжать к дому на машине. Дескать, дорога пролегает через его участок или, по другой версии, вообще находится в его собственности. Сначала я все это игнорировал, но когда сосед стал донимать меня пуще прежнего, причем повел себя агрессивно, а под конец даже поставил самодельный шлагбаум, чтобы помешать мне, я обратился в общину. И те, хоть поначалу склонны были поддержать соседа, переметнулись на мою сторону, когда я им объявил, что намерен жить здесь не наездами, а постоянно, и что я теперь сотрудничаю с «Рундшау». Все дело было улажено за несколько дней, и никто меня лишний раз не беспокоил. При этой оказии я и познакомился с Бехамом. Тот был всегда аккуратно одет, и волосы — еще густые, с немногими седыми прядями, хотя ему уже стукнуло шестьдесят, — были тщательно ухожены. Я слышал, как Бехам спросил Флора, что это он такое затевает. Он же там что-то строит, а разрешения-то и нет? Скоро получу, отвечал Флор, и это, мол, только подготовка, а не начало стройки. Гм, ему так не кажется, заявил Бехам. Уверен ли Флор в том, что скоро получит разрешение? А как же иначе? — отвечал Флор. Бехам его мало заботил; он разговаривал с ним не то чтобы непочтительно, но как-то рассеянно, будто все это не слишком важно. Впрочем, меня удивило, что представитель общины так разгорячился. По моим представлениям, подобный контроль не входил в компетенцию общинной администрации, этими вопросами занимались другие инстанции.

Когда я посадил машину, мне показалось, что кругом как-то сумрачно, хоть час был еще не поздний. Я закатил самолет на место. Стоявший в ангаре трактор был уже разобран, хозяин сидел рядом на скамеечке, внимательно осматривал каждую деталь и пожевывал угасшую сигарету. Я спросил, не хочет ли он попозже выпить со мной пива, но он только головой покачал, взирая на разложенные перед ним детали. Я в одиночестве отправился в то самое кафе для авиалюбителей, однако стоило мне притормозить у его дверей, как нахлынули неприятные воспоминания — пришла на память Инес, причем я чувствовал себя так, будто в тот раз показал себя не с лучшей стороны, — так что я передумал туда заходить. Вместо того я поехал домой и провел вечер в саду, размышляя, каким будет завтрашний день. Как она на меня посмотрит? А главное: как я буду смотреть на нее теперь, зная ее тело? Под уродливой рабочей одеждой (что касается ее кухонного одеяния, это тоже был какой-то мешок-накидка) никакая фантазия не могла бы угадать ее фигуру даже приблизительно.

В середине недели опять заявился Бехам. Об этом визите я узнал только то, что через несколько минут он был окончен и Бехам уехал. Куски щебня бешено колотили о днище его автомобиля.

— Какого черта ему надо? — непроизвольно спросил я, так как меня рассердило, что он гнал на такой скорости, к тому же на тридцатом БМВ. Моя реплика даже не была вопросом, и я уже снова все забыл к тому моменту, когда Флор вдруг ответил.

— Я заказываю экспертизу, — произнес он, — которая докажет, что они затеяли несуразицу.

— С ветряками?

— Там, наверху, нет ветра.

— У них же, наверно, имеется собственное заключение?

— Вот именно. А я получу независимую экспертизу.

— Потому он и приехал? Чтобы отговорить тебя от этой затеи?

— Похоже, что так.

Гемма присутствовала при разговоре, и поскольку она с воскресенья вела себя так, будто я пустое место (с одной стороны, я мог ее понять, с другой, это все-таки оскорбляло мою гордость), я воспользовался удобным случаем и обратился к ней.

— Что ты на это скажешь? — спросил я.

Уже два-три раза я пробовал подобным образом добиться от нее какой-то реакции, но все было напрасно. Теперь она бегло взглянула на меня, впервые с минувшего воскресенья, и ответила:

— Ничего не скажу. Кроме того, что все это идиотизм.

Она перевела глаза на Флора, и мне почудилось, что в этом взгляде было презрение — презрение ко мне. Возможно, она ничего в точности не знала, но, конечно, по крайней мере догадывалась о том, чем занимался Флор, пока она была в церкви, и, вероятно, решила ему за это отплатить. Вот, наверно, и всё. Подтверждение, что моя догадка верна, я усматривал в том, до чего ловко ей удавалось меня игнорировать. Очевидно, я был всего лишь средством к достижению цели, но это приключение не помогло ей избавиться от ревности или гнева (или то была просто досада из-за растраченных впустую сил и времени?), да и я сам как-то чересчур легко, без сопротивления позволил ей себя использовать, так что в итоге она начала меня презирать — за мою бесполезность. Я всегда сразу же замечал, если у женщины были задние мысли, если она завязывала интригу со мной только затем, чтобы загладить что-то другое. Притом у меня всегда возникало ощущение, будто рядом с нами находится некто третий, — и то, что оскорбило бы другого, мне даже доставляло удовольствие. В итоге, мне нравилось смотреть на такую женщину и вспоминать, как все было, какой была она, и о том, что она ни разу не отвела взгляда.

Однако чем дольше я размышлял, тем менее правдоподобным казалось мне, что этих двоих связывает — или когда-то связывало — нечто вроде любви. И что такого особенного было в том, что он, в неделю раз, отлынивал от работы час-другой, если это было его единственным пороком? Они с Геммой были одной командой, тесно спаяны между собой, почти что единый организм. В таком случае разве не было любое действие каждого в то же время действием их обоих? Как ни был уверен я сначала, в конце концов я не знал, отчего она так себя повела: то ли поддалась мгновенной прихоти, то ли, возможно, все произошло не случайно, и она, вопреки внешней видимости, уже давно поджидала удобного случая. Поскольку меня (из тщеславия?) очень занимал этот вопрос и получить на него ответ хотелось бы, я в субботу оставил свои солнечные очки на кухонном столе — так, чтобы их сразу было видно.