Ольга почувствовала, как в груди у нее растет и подступает к горлу горячий ком протеста.

— Ты чего это грозишься? — вонзила она в синие глаза на белом лице заведующего синие молнии своих глаз. — Какого лешего тебе еще надо? Не нравится — не бери, а хаять чужое добро нечего. — С этими словами она схватила под уздцы своих коней с намерением вывести их вместе с телегой на улицу. Но заведующий ухватился пухлыми руками за тележное дышло.

— Тебе сказать ничего нельзя, да? — заговорил он другим, более дружелюбным тоном. — Правда глаза колет, да? Все такие нервные, один я спокойным должен быть. А мне второй день уже картошку не подвозят… Эй, дядя Федя! — крикнул он чернобородому здоровяку, стоящему у своего фургона и с ухмылкой прислушивающемуся к разговору, — давай быстренько разгрузи это барахло.

Подошел дядя Федя, сгреб в охапку лежащий на возу скарб, понес куда–то.

— Сало я отнесу сам, — сказал заведующий. — А вы, Олимпиада Васильевна, заберите масло с яичками.

«Должно, от сала морда лоснится, как блин на сковородке», — подумала Ольга, искоса глядя на заведующего и подавая воспитательнице сапетку с яйцами. Ей вдруг стало нестерпимо жалко и сала, и масла, и яиц. И зачем только, дура, моталась по всей станице, выпрашивая и то, и другое, и третье? Чтобы накормить этого сытого, нахального борова? Жрут и грозятся. На собрании в стансовете грозился председатель райхлебтройки, в поле при дележе земли — инспектор райземупа, здесь, в детском доме — заведующий. Как же дальше жить будем?

Петр седлал коня, бормоча ругательства и угрозы в адрес опозорившей его Ольги. Подтягивая подпругу, саданул коню кулаком в брюхо: «Стой, вражина!»

— Ну чего зло срываешь на животной? — подошла к нему жена. — И куда это ты надумал верхи бечь?

— Тебе какое дело? — огрызнулся муж. — Богачка какая нашлась — новые шальвары подсунула босотве большевистской.

— Да какая ж она большевистская? Сироты несчастные, без родителев остамшись.

— Погутарь у меня…

— Куда, спрашиваю, наладился? — не унималась Устя.

— Куда, куда — раскудахталась. На десятую ленту ржи поглядеть. В Ищерах, давче Минька Загилов говорил, кое–где уже косят. Ну–ка, отопри калитку, — проворчал Петр, заметно смягчившись, и одним рассчитанным движением вскочил в седло, слился с ним. Вышедшая на крылечко мать перекрестила сморщенной рукой устремившегося со двора всадника.

Не скоро вернется, подумала Устя, можно за это время сходить к матери. А к матери ли? Зачем обманывать себя? Хочется, ой как хочется повидаться еще раз с чернобровым осетином. «Я только на минутку, — решила Устя и направилась было вслед за мужем в калитку, но взглянув на свой грязный запон и залепленные навозом чирики, вернулась в дом. Раскрыла сундук, достала из него справленные Петром к Велику–дню обновки.

— Гля на нее! — всплеснула сухонькими ручками свекровь, повстречавшись с нею на пороге. — С какого пятерика ты так вырядилась? Аль на ночовки к Горбачихе собралась?

— К мамаке сходить надумала, — ответила сноха как можно любезнее.

— К мамаке ить не к попу в церкву, можно бы и в чириках.

— А я от мамаки к вечерне пойду.

— Ну ежли так, той так, — подобрела старая Ежиха, неоднократно укорявшая сноху редким посещением церковных служб. — Мне, что ли, тоже новую юбку надеть?

— И платок тоже наденьте новый, а то люди на нас пальцами тычут: дескать, склялись совсем эти Ежовы: в сундуках добро моль жрет, а они как побирушки во всем драном по станице ходят, — подсказала свекрови Устя, проходя мимо времянки и заглядывая в темное окошко, как в зеркало: у нее–то самой платок кашемировый, привезенный Петром из туретчины, и в нем, как в цветной рамке, худощавое, большеглазое лицо с тонкими бровями и упрямо вздернутым подбородком. Как–то встретится она сейчас со своим старым знакомцем?

Однако встретилась она в родном курене не с Осипом, а со своей матерью.

— Уехал на Терек. Насажал ребятишков и повез купаться, — ответила она на вопрос дочери, куда подевался ее московский гость. И зачастила, не то жалуясь, не то хвастая: — Кто бы ни приехал из району — всех к Невдашовым. Дом крестьянина им у Невдашовых. К себе небось не повел…

— Да ить в его катухе из–за тесноты приезжего человека и положить негде, — заступилась за Макара Устя. — Сам в чулане спит.

— Ну да, у него катух, а у нас хоромина, царский дворец. Ежли б ветром не подпирало, давно бы уже развалился. А ты чего пришла?

— Да так, тебя проведать. Аль не рада?

Стешка сразу отмякла:

— Я думала, по делу какому. Как там сваты, живы–здоровы?

— А что им сделается. Они–то живы, да вот другим от них житья нет.

И потек бабий разговор, как два ручья, сливающихся в одну речку. Стешкин «ручей» рокотал на низких нотах вызывающе и бодро, Устин — журчал виновато, жалостливо. Мать с дочерью до того увлеклись своими переживаниями, что не заметили, как лежащая на дороге тень от трубы скатилась по склону вниз к самому выгону.