Август — сентябрь

«…С первого сентября в Сталинграде, Астрахани и Камышине хлеб, сахар и кондитерские изделия будут отпускаться только по карточкам.

…А Ольга все-таки добьется своего — станет сталеваром!

…О рабочих „Баррикады“ хочется говорить восторженно. Менее чем за два месяца они наладили выпуск противотанковых пушек. И все же прибережем восторг до другого случая — до той поры, пока новую артустановку не освоят.

…Сегодня Великанова принесла список тех сталинградских предприятий, которые смогли бы, взамен „выбывших“ кооператоров, поставлять „покупные детали“ для танков. А я был чертовски занят и отослал ее в отдел промышленности. Ну, не бюрократ ли!»

Как внезапный раскат грома вдруг разряжает томительно-знойный воздух, так и этот забавный случай разрядил в душе Жаркова напряженную дневную усталость.

Поздним вечером, часу в двенадцатом, помощник Мякишев не только с обычной служебно-вежливой улыбкой пригласил в кабинет очередного посетителя, но так же и под руку подвел его к письменному столу и усадил в кожаное кресло; а кроме того, он еще помог поднести и поставить на свободный от телефонов край стола невзрачный, лягушечьего цвета ящичек, так как пришелец был без одной ноги, с костылем, который к тому же подозрительно похрустывал под тяжестью рыхловатого тела.

— Сельский учитель из Алексеевки, — доложил Мякишев. — Изобретатель-самоучка. Приехал продемонстрировать электропулемет собственной системы.

— А что ж, пусть, — кивнул Жарков, в то время как невольный зевок выразил его сонливое безразличие.

Доморощенный изобретатель, однако, не обиделся на этот зевок; он спокойно осведомился:

— Где у вас тут розетка?

Жарков дернул губами вкось, влево. Тогда изобретатель проявил неожиданное проворство — пружинисто поднялся с кресла, встал, как журавль, на одной ноге, приподнял ящичек-футляр со стола, огладил с поощряющей нежностью творца тупорылый ствол (дескать, не подведи, браток!), затем быстрехонько раскрутил шнур и, прежде чем предупредительный Мякишев успел помочь, подскочил без всякого костыля к стене, воткнул в розетку штепсель, высыпал в пузатенькую зарядную коробку горсть гусиной дроби, спросил деликатно:

— Куда позволите стрелять?

Жарков вздернутым подбородком указал на противоположную гладкую стену. И тотчас же раздалось щелканье рычажка, похожего, кстати, на обломанный коровий рог в миниатюре. И тотчас же все пространство кабинета и уши человеческие заполнил сочный оглушительный шипящий звук, будто миллионы гусей враз зашипели. И тотчас же Жарков увидел, как с девственной стены клочьями посыпалась штукатурка и завьюжила известковая пыль.

Эффект оказался даже чересчур сильным. Мякишев давился едучей пылью и кашлял. За приоткрытой дверью голосила секретарша-машинистка: «Бомбежка! Бомбежка!» Донесся и топот ног убегавших посетителей, самых поздних, самых терпеливых. Наконец в кабинет ворвался секретарь по пропаганде Водянеев. Сквозь природную бессознательную улыбчивость его полного цветущего лица проступал неподдельный ужас. Отбиваясь от летящих хлопьев штукатурки, он выкрикнул издали, сквозь известковую мглу:

— Вы живы, Алексей Савельевич?

Изобретатель смекнул, что дело зашло слишком далеко, и укрощающе щелкнул рычажком.

— Вы живы? — повторил Водянеев уже в тишине. — Что тут вообще у вас происходит?

— Да ничего особенного! — весело отозвался Жарков. — Просто провели удачный опыт. Но вот в окопах, к сожалению, такого опыта не проведешь…

Сентябрь

«…С электроэнергией стало плохо. Сталгрэс рвут на части.

…Разговаривал по телефону с секретарем Смоленского обкома партии. Под Смоленском тяжелые бои. Как подумаешь, что отсюда немцам рукой подать до Москвы — словно током электрическим прожгет насквозь.

…Почти две тысячи коммунистов патрулируют в городе по ночам.

…Скверная осень — сырая, слякотная! В дождь проводил жену на вокзал. Вместе со своими учениками она едет под Калач на строительство оборонительных рубежей. Школьники удивлены: неужели, мол, и сюда немцы придут?»

Привычным ударом коленки, но с тем, уже нервным, нетерпением, которое свойственно человеку опаздывающему, Жарков распахнул дверцу машины и прямо с ходу соскочил на оббитые ступеньки обкомовского парадного подъезда.

Он мучился своей задержкой на Тракторном. Однако мучился он не столько тем, что по его вине пленум горкома начнется с опозданием на пятнадцать — двадцать минут, сколько сознанием быть превратно понятым некоторыми членами горкома: ведь они, пожалуй, могли бы усмотреть в его вынужденной задержке нарочитое предпочтение всяческим заседаниям работу непосредственно на местах, в гуще народной.

У парадных дверей, по обыкновению, стоял рослый милиционер в белой гимнастерке, оттопыренной сбоку кобурой. При виде секретаря обкома он дернулся вверх, лихо откозырнул и одновременно повел глазами в сторону. Это послужило неким указующим знаком для топтавшейся рядом старушки в темном платке, откуда, как из проруби, высвечивало рябью морщин маленькое ссохшееся личико. И старушка, существо, видимо, до крайности робкое, тотчас же, с той вызывающей отвагой, которая порождается отчаянием, преградила путь Жаркову.

— Товарищ главный начальник! — заговорила она просительно, и слезы брызнули из ее глаз. — Сыночек-то мой пропадает ни за что ни про что. Так ты окажи внимание горюшку моему, поспособствуй. А то я все ноженьки истоптала, по начальникам ходивши. Уж вся-то я слезой изошла, обезрадостела. А ты — главный, тебя послушают.

Жарков поморщился: некстати, очень некстати была эта новая задержка! И стараясь избежать ее и вместе выказать свое участье к слезливой посетительнице, он, по усвоенной привычке сверх меры загруженного человека, бросил на ходу: