— Ефрейтор Ромазанов, командир отделения ПТР.

— Рядовой Сабгайда.

— Иващенко Алексей.

— Сержант Идель Хаит.

— Шкуратов.

— Команджай Тургунов.

— Мосиашвили.

— Сукба.

— Турдыев.

— Старшина Мухин.

— Мурзаев.

— Терентий Гридин.

Ольга удивлялась разнообразию фамилий, тому нездешнему говорку, каким они произносились; но не менее был удивлен и сам Павлов.

— Вот это да! — воскликнул он простодушно. — Выходит, от каждой советской республики прибыл посланец.

— Интернациональная бригада, — улыбнулся Афанасьев и широким и гордым взглядом окинул своих бойцов, слившихся в потемках лестничной площадки в нечто могучее, неразъятное, многоликое.

— Дружно жили в мирное время — дружно сражаться будем! — долетел гортанный низкий голос. — Турдыев не будет плохой человек. Турдыев встанет на пост — кто его прогонит?..

— Моя тоже не уйдет! — сказал вблизи Ольги большеголовый, с золотистыми плитами скул, боец, и его глаза-щелки сильно и горячо, по-степному, блеснули в свете карманного фонаря.

— Подходящий гарнизон! — одобрил Павлов.

— А коли гарнизон, — подхватил Афанасьев, — то быть тебе отныне его комендантом, а мне — его начальником!

Едва он только произнес это, как задорно звякнули две фляги, и старшина Мухин предложил:

— Не мешало бы обмыть ваше вступление на новые должности.

— Успеется! — отрезал Афанасьев. — Пусть комендант свое хозяйство показывает…

Афанасьев поражал Ольгу как своей непоседливостью, так и строгой хозяйской деловитостью. Мускулистый крепыш, один из тех, кого в народе метко зовут живчиками, он без устали — и днями и ночами — занимался укреплением четырехэтажного дома.

Неудивительно, что вскоре этот обыкновеннейший сталинградский дом превратился в настоящую солдатскую крепость. Во всех капитальных стенах, деливших здание на четыре секции, были пробиты проходы, так что теперь каждый боец, заодно с шустрым сквознячком, мог единым махом пройти здание из конца в конец. Ненужные оконные проемы были завалены, и в них оставили только амбразуры для наблюдения. Кроме постоянных огневых точек оборудовали во всех этажах запасные. На чердаке, откуда хорошо просматривались окопы и траншеи противника, стал дежурить сам «комендант» Павлов — стрелок отменный, со снайперским глазом. А после одной атаки, когда фашистам удалось почти вплотную приблизиться к дому со стороны Республиканской улицы, Афанасьев приказал Павлу Довженко, бывшему шахтеру, вырыть подземный ход этак метров на десять — пятнадцать и установить наружную огневую точку, чтобы, как он сказал, «использовать ее в качестве отсечной позиции». Больше того, насмотревшись на горькое житье-бытье стариков и детишек в подвале, «начальник гарнизона» распорядился рыть по ночам ход сообщения к мельнице: дескать, тогда мы все гражданское население эвакуируем и руки себе развяжем!

После укрепления обороны дома неутомимый Иван Филиппович Афанасьев решил, что пора оборудовать помещение под штаб. Для этой цели он выбрал из всех отсеков-подвалов центральный, к тому же самый просторный. Сюда находчивый старшина Мухин притащил с верхних этажей два обеденных стола-близнеца, сдвинул их, накрыл клеенкой — и вот, пожалуйста, расставляй тут хоть бутылки с горючей смесью, хоть карту любого крупного масштаба расстилай!.. Здесь же, в углу, пирамидой сложили саперное имущество: лопаты, кирки, топоры, ломы, пилы. Однако неприютно было в штабе — это сразу заметила Ольга, как вошла. Не мешало бы тут, благо места вдоволь, еще поставить какой-нибудь круглый столик да побольше принести стульев, чтобы могли в свободный час собраться тесным кружком солдаты и душу отвести в дружеской беседе, за чашкой чая, если, конечно, с водой перебоев не будет.

Своими планами Ольга поделилась все с тем же Мухиным, смешливым малым. «Сей же час обставим фатеру!» — откликнулся старшина, и не прошло и часа, как он раздобыл именно круглый столик и вдоволь принес разномастных стульев, которые, однако, все до одного были продырявлены или же пулями, или осколками; а в довершение устройства «фатеры» он с самодовольным видом притащил сияющий медью тульский самовар и великолепное резное кресло, совершенно целехонькое, предназначенное, по его словам, «персонально для коменданта гарнизона, глубокоуважаемого сержанта Павлова, Якова Федотыча».

В общем, жизнь в доме-крепости налаживалась. Ольга чувствовала себя здесь своей среди своих и с веселой готовностью откликалась на ласковое солдатское обращение: «Сестреночка!» Только вот лейтенант Афанасьев — должно быть, потому, что стриженая, скуластенькая Ольга напоминала мальчишку-подростка — упорно называл ее (и, случалось, под смех какого-нибудь бойца) «братком» или «братишечкой», и это обижало: женщина хотела оставаться женщиной даже и в грубой солдатской одежде.

Однажды Ольге приснилось, будто плывет она по бурному морю на утлом суденышке, а когда вдруг проснулась, то поначалу не могла отличить сон от действительности: пол под ней качался и скрипел надсадно и ломко, словно старое днище, над самой головой проносились волны (взрывные), в ушах свистел свинцовый ветер, а тело перекатывалось из стороны в сторону, точно какой-нибудь бочонок в трюме…

С той поры Ольга невольно сравнивала четырехэтажный дом на площади с кораблем, брошенным по воле отважного капитана в опасную стихию; ей казалось, что, плывущий среди огненных валов, он увлекает за собой и остальные дома-корабли, и она гордилась отважным Афанасьевым и всей его храброй командой.