Вечером, при сгустившихся сумерках, он действительно стал собираться. На прощанье сказал с грустью:

— Не знаю, увидимся ли когда-нибудь…

— Обязательно увидимся! — Ольга улыбнулась и шаловливо взбила его медный чуб…

После ухода Леши она прилегла на кровать, долго ворочалась под байковым одеялом, а согреться не могла. Сырой затхлый воздух подземелья пощипывал ноздри, леденил все тело. И все же не от холода вздрагивала она — от беспокойного ожидания Старика.

Судя по тому, как быстро и бесшумно отодвинули, а затем снова поставили на место бетонную глыбу, Ольга поняла, что Старик не раз бывал в подвале.

Она кинулась навстречу, еще не разглядев как следует его лица в полумраке, но всем существом угадывая близость родного, преданного человека, и тут же задохнулась в крепких объятьях Старика, вновь ставшего Сергеем Моториным.

Оба они долго молчали, опаляя друг друга дыханием, слушая биение своих сердец, которое сейчас было значительнее всяких слов. Но эта невыносимая близость после долгой разлуки, после неизвестности о судьбе каждого порождала такую счастливую и вместе необоримую слабость, что им пришлось сесть на стулья. И лишь тогда они впервые вгляделись друг в друга и уже не отводили стосковавшихся глаз, доверчивых и любящих, ибо если разум еще мог сомневаться в реальности необычной встречи и вопрошать: уж не сон ли это? — то глаза едва ли могли обмануть.

— Ну, как ты, что? — спрашивала Ольга скорее по некоей обязательной привычке всех надолго разлученных людей, чем по насущной необходимости, потому что сейчас для нее было важным не прошлое Сергея, а важна была близость к нему, ощущение его, как живого человека, которого можно погладить по руке и обласкать взглядом.

Однако сам Сергей, видимо, счел, что он не вправе злоупотреблять доверием любимой девушки, пока не расскажет все о себе.

— В телеграмме, посланной из Москвы, — напомнил он, — я сообщал тебе о непредвиденной задержке на неопределенное время. А дело заключалось в следующем: на встрече с ответственным военным лицом мне было предложено поступить в разведшколу. Военный проявил удивительную осведомленность о моем воспитании в семье сарептских немцев, о неплохом знании немецкого языка и также о мельчайших подробностях моего годичного пребывания в Германии. Его особенно подкупила моя внешность. «Знаете, вы с виду стопроцентный ариец, — сказал он и, как ни был суров, улыбнулся. — Вам все карты в руки в игре с нашим возможным противником». Ну, а вскоре грянула война, и судьба моя была определена.

— То есть ты стал работать в тылу у фашистов? — с наивной прямотой спросила Ольга.

— Да, я стал выполнять ответственные задания командования.

— Но каким образом ты очутился в Сталинграде?

— В районе действия партизан, под Ростовом, был подбит «Юнкерс-52». Спастись удалось лишь одному офицеру. Из допроса и его документов выяснилось: он, Пауль Шенфельд, по приказу, полученному непосредственно из ставки фюрера, включается, как специалист-металлург, в так называемую «команду по учету заводского оборудования» и должен такого-то числа прибыть в Сталинград. И вот вместо Шенфельда, но под его фамилией прибываю сюда я, чтобы заняться подсчетом полуфабрикатов, сырья и особенно цветных металлов. Но поскольку сталинградские заводы не захвачены, я бездельничаю и тем временем завожу знакомства с разными высшими чинами, в том числе и с новоявленным комендантом города.

Сергей улыбнулся, уверенный, должно быть, что и ему, удачливому, улыбнутся в ответ. Однако Ольге вдруг стало не по себе; она зажмурилась, чтобы как раз не видеть беззаботно-улыбчивое лицо Моторина-Шенфельда и произнесла с протяжным вздохом:

— Ты говоришь с такой легкостью, а между тем ты постоянно рискуешь.

— Я же знал, на что шел, — невозмутимо отозвался Сергей. — Но разве ж не рискуешь и ты?

— Ты за меня не бойся, Сереженька! Попадусь, так постараюсь все вытерпеть, но никого не выдам, как и Саша.

— Именно поэтому, чтобы не попасться, ты и должна сегодня ночью уйти. Будешь пробираться по оврагу Долгому к своим.

— Да почему, почему?.. Как же это — вдруг взять и оставить тебя и Лешу!

Теперь, когда речь шла уже не о нем, а об Ольге, лицо Моторина, недавно еще размягченное наигранно беззаботной улыбкой, отвердело и стало непреклонно-жестким.

— Рисковать тобой я больше не имею права, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Один полицай, из местных жителей, кажется, признал тебя по старой фотографии в «Сталинградской правде».

Ольга побледнела, но не из страха за свою жизнь — нет! Она испугалась, что, встретившись с Моториным, должна сейчас же расстаться с ним, тогда как многое еще не высказано, да и в душе живет невытравленная горечь давней ревности.

— Конечно, я понимаю, это глупо и не к месту, — заговорила она, опустив голову, теребя край своей старой, замызганной юбчонки. — Но ты мне ответь… Хоть сейчас, перед расставанием, скажи всю правду! Тогда, в Баден-Бадене ты не был влюблен в Гильду Гельвиг?

Сергей ближе придвинул стул, погладил Ольгу по плечу, успокаивая ее, точно маленькую, а затем уже приблизил свое лицо к ее мертвенно-бледному лицу с застывшими вопрошающими глазами и шепнул на ухо:

— Дурашка ты! Там, на чужбине, я любил тебя еще крепче.

Каменный пол точно подскочил под ногами от близкого тупого разрыва; с нависшего потолка посыпалось пыльное крошево; дрожащий свет керосиновой лампы затуманился…

— Ну, а Гильда, Гильда? — с упрямством отчаяния, назло, казалось, дыханию самой смерти, спросила Ольга. — Уж она-то наверняка без памяти влюбилась в тебя!

— Не знаю, не знаю…

— Нет, мужчина не может не знать, не чувствовать, когда его любят! — настаивала Ольга. — Ты что-то не договариваешь…