— Неправда, — отзывается Надя, — любовь — одна. Ее как хочешь кроши, но на всех и на все одного сердца не хватит. Какая мать детей крепко любит, обязательно к мужу холодна. Кто родину любит, на девок не взглянет…

Август думает уже о другом. Мишка улыбкой одобряет Надю. Он запомнит ее слова, сделает их темой для стихотворения.

Надя полулежит на сиденье, голова запрокинута, русые косы свисают. Она тревожно посматривает на заднюю тачанку — в ней Тарас. Лошадьми правит Яшка. С утра этой тачанки не было здесь. Тарас, пьяный и веселый, догнал их и не отстает. Опять будет над людьми потешаться. Оттого все молчат, никто рта не раскроет. Точно несчастье их обгоняет, сама смерть идет позади. Один Август спокоен, — что ему Тарас, он занят решением какой-то важной проблемы…

— Здорово, ребята! — слышится голос возницы. — Тарас Селиванович приказал быть готовыми. Сейчас подъедут к вам.

Яшка сияет, на нем алая рубаха из шелка, штаны синего сукна и счастливая улыбка до самых ушей. Края тканого пояса алыми лампасами лежат по бокам. Рыжие кудри червонными кольцами трепещут на голове.

Надя сдвигает свои тонкие брови, точно с тем, чтобы слить их суровой чертой. На пути им встает морщинка-преграда, и, не дотянувшись, замирают они.

Тачанка уже здесь, они едут рядом. Тарас в лисьей шубе сидит на матраце; лицо перекошено, губы обвисли, как в параличе. Рядом спит его друг Алексей. На нем серая шинель офицерского покроя, смушковая шапка и новые лаковые сапоги. Тарас держится ровно, не без достоинства, хоть и выпил изрядно.

— Батько приказал за тобой наблюдать, — предупреждает он меня, — вот я и блюду. Коммунистам-собакам верить нельзя. Хочу тебе сделать первый экзамент, посмотреть на тебя, какой ты повстанец. Видал ты валюту, которую в Америке за деньги считают?

Он показывает мне засаленный доллар:

— Сколько тут денег? Тысяча, сотня или миллион?

Надя полулежит неподвижно, Миша что-то настойчиво шепчет, не то себе говорит, не то другому подсказывает.

Экзамен несложный.

— Тут, Тарас Селиванович, всего два рубля.

— Где же ты двойку увидел? Тут цифра «один», — начинает Тарас сердиться.

— Скажи — тысяча рублей, — шепчет мне Мишка, — он любит, чтоб его за богатея считали.

— Спроси ты его, Яшка, меня он не любит, — кивает вознице Тарас.

Я делаю вид, что припомнил, и спешу исправить ошибку:

— Ваша правда, Тарас Селиванович, — одна тысяча рублей.

— То-то, сучий щенок…

Яшка хочет погнать лошадей, но Тарас не дает:

— Куда прешь, собака? Сказано — скучно, дай душу отвести. Начинай, Яшка, как я тебя научил.

Тарас откидывается на спинку сиденья и с пьяной усмешкой смотрит на Надю: дескать, вот я какой.

Яшка смешно приседает и с дурашливым видом спрашивает:

— Почему, Тарас Селиванович, на этой самой тачанке нет пулемета, люди все как один без винтовки?

Нет больше веселого Яшки, на козлах — петрушка с большими глазами, с визгливым, назойливым криком. Тарас отвечает, нахохлившись, напыщенным тоном:

— Они потому без оружия, что им воевать не положено.

— Что им делать прикажете? — спрашивает Яшка.

— Меня потешать.

— Чем, Тарас Селиванович, потешать? — согнувшись в три погибели, паясничает возница.

— Каждый своим: Рокамболь — умом и ученостью, Мишка — стишками, коммунист — рассуждением, Надька — дамскими штучками. Сворачивай в поле, на ходу не выходит. Веселися, братва! Вставай, Алексей, у нас представление. Вставай же, пора начинать!

Тот храпит, не трогается с места.

Они стоят среди поля, мимо с грохотом проносятся тачанки, черная цепь бежит, извивается, последнее звено, и шум умолкает.

На потешной тачанке томительно тихо. Уж этот Тарас, вчера лишь буянил, измывался над ними, одного из них чуть не сгубил.

Он удобней садится, кулаком подпирает пьяную голову — можно начинать.

— Вот что я спрошу тебя, Рокамболь… Чего человек всего больше должен бояться?

Август отрывается от своих размышлений и достает из кармана свою табакерку — жестянку из-под ваксы.

— Стой! — жестом останавливает его Тарас. — Ты без табаку отвечай. Принюхиваться мастер! Одним махом сыпь!

Можно и так, но спешить он не будет.

— Толково ответить, Тарас Селиванович, не голову снять, раз — и готово. Всего опасней на свете показаться смешным. Владыки, управлявшие миром, дрожали при мысли, что их осмеют.

— Вот он, сучий щенок! Выпалил враз! Ой, голова! А все-таки врешь. Хотел бы я видеть, пусть бы кто надо мной посмеялся… Голову снесу — и молчок! Ты пришел после того, как опоздал! Правильно, Надька?

Она не глядит на него, голоса ее опущена, русые косы лежат на груди.