– Что же мне делать? – прошептал Сурин, опуская голову.

– Возвращаться в камеру и думать, какую пользу нам принести. Все кончено, Николай Витальевич. Риск, захватывающая жизнь, шпионская романтика, гм… Беседы обязательно продолжатся. Но говорить вы будете с другими следователями.

Были сомнения, беспокоила какая-то недосказанность. Не мог он ухватить за хвост ускользающую мысль. Но настроение у коллег по цеху было приподнятое, их не мучили сомнения, не напрягало, что смерть Шпаковского все усложнила и не поспособствует скорому закрытию дела. Рогачева мурлыкала под нос, раскладывая бумаги на столе. Девушка была толковая, работать любила, при этом не забывала следить за собой – в какую бы «мешковину» ни выряжалась, сохраняла грацию и женственность. В трудные минуты (например, после взбучки у начальства) люди смотрели на нее и успокаивались. Татьяну это крайне нервировало. «Грушу купите, – ворчала она, – в углу повесьте и дубасьте по ней, чтобы успокоиться. А я вам что, груша?» «Не скажи, Татьяна Васильевна, – кряхтел Кайгородов, сотрудник предпенсионного возраста, получивший майора, но уже ни на что не претендующий. – Вот смотрю на тебя, и в голове начинает что-то шевелиться, мысли стучат по темечку, работать хочется…» При этом Пашка Зорин подмигивал Кострову, пошло давая понять, что, мол, у Юрия Яковлевича только в голове и может шевелиться…

Кайгородов – плотный морщинистый мужчина – усердно боролся со сном. Работой человека не перегружали, но порой включалось раздражение – здесь, в общем-то, не благотворительная организация. Вошел Павел, пристроил кепку на вешалке.

– Я не понял, – нахмурился Алексей, – что за представление на остановке вы там устроили?

– Это не мы, товарищ майор, – стал оправдываться Зорин. – Мы действовали согласно инструкции. Но Сурину ведь не объяснишь? У него в последний момент обострилось чувство свободолюбия.

– М-да уж, – пробормотал Кайгородов, – гонки на троллейбусах по центру Москвы… Этот парень явно не продумал свои действия, поступил импульсивно. Тридцать лет работаю и не могу понять, на что люди рассчитывают в подобных ситуациях.

– Чтобы больше такого не было, – предупредил Костров. – Не в цирке работаем.

– Слушаюсь, товарищ майор, – покладисто согласился Зорин. – Больше – никогда. Но мы хотя бы живым Сурина взяли…

Намек был прозрачный. Алексей пристально воззрился на подчиненного. Павел был прав, облажались по-крупному. Но не таскать же на каждое задержание бригаду реаниматологов.

– Да, – встрепенулась Татьяна. – Подозреваемый скончался от острой сердечной недостаточности – эксперты подготовили отчет. Внезапный приступ на фоне артериальной гипертонии и ишемической болезни. Там было много умных слов, я поняла только про врожденный порок сердца и про то, что миокард перестал выполнять свои функции. Причина очевидна – плохие новости. Все, что могло тянуться часами, произошло мгновенно.

– Тем и отличается острая сердечная недостаточность от хронической, – сумничал Кайгородов. – Не казни себя, Алексей, и Шаламову передай, чтобы не казнился, – вы не виноваты, это произошло бы в любом случае. Банальный страх. Шпаковский боялся разоблачения, возможно что-то чувствовал – и когда это стряслось, сердце просто разорвалось. На этого человека собрали слабую доказательную базу? – Юрий Яковлевич пристально смотрел на молодого начальника отдела. Он был хорошим работником, умным и проницательным, и порой казалось, что не такой уж он и немощный.

– С доказательной базой проблем не вижу, Юрий Яковлевич. Третий отдел Восьмого управления тоже не видит. Но белые пятна тем не менее присутствуют.

– Да, пятнистое какое-то дело, – вздохнула Рогачева. – Когда ему сунули удостоверение под нос, у него такое лицо было… – Татьяна замялась. – В общем, много чего было – страх, безысходность, отчаяние. Даже жалко его стало, ведь нормальный когда-то был человек. А еще он удивился, хотя могу и ошибаться. Зачем невиновному так себя накручивать?

– Совсем забыл, – встрепенулся Зорин. – Надежду Савельевну в коридоре встретил, секретаря товарища генерала. Он хотел бы вас увидеть, товарищ майор, до завершения рабочего дня.

– Спасибо, – кивнул Костров.

– За что? – не понял Павел.

– За то, что сейчас это вспомнил, а не в понедельник!

В кабинете заместителя начальника управления царил покой. Генерал-майору Пряхину до пенсии тоже оставалось недолго. Но в отличие от Кайгородова он не сдавался, работал, не щадя себя и подчиненных. Кричать не любил, предпочитал решать рабочие вопросы без эмоций. Кивком предложил присесть, посмотрел на часы. Рабочая неделя неумолимо приближалась к завершению.

– Что думаешь об этом, Алексей? Давай без официальщины, но по делу.

– Шпаковский умер некстати, Геннадий Андреевич, Америку не открою. Мы действовали по инструкции, насилия не применяли, палку не перегнули. Этому есть свидетели, в том числе персонал магазина. От Восьмого управления присутствовал майор Шаламов и его люди – все происходило при их непосредственном участии.

– Этот Шаламов… – генерал наморщил лоб. – Тот самый, что твой родственник?

– Уже нет, Геннадий Андреевич.

– Такое бывает? – удивился Пряхин.

– Бывает. Мы были женаты на родных сестрах. Вернее, это я… был, а он продолжает.

– Запутанно у вас… Да бог с ним. Продолжай. Вина Шпаковского полностью доказана?

– Выявлены не все преступные эпизоды. Но это наверстаем – в том числе с помощью задержанного Сурина. Он не бог весть насколько вовлечен, но что-то должен знать. На даче Шпаковского найдены доказательства его преступной деятельности – фотоаппаратура и копии секретных документов. Дома он их, разумеется, не хранил, жену в свои дела не посвящал. Все восстановить не сможем, Сурину он ничего не говорил. Хопсон не дурак откровенничать. Он знает ВСЕ, но будет отрицать. Хопсона придется отпустить уже завтра – о задержании знают в американском посольстве. По этой же причине к нему невозможно применить спецсредства. Пусть летит в свою Америку, что-либо применить против него мы не можем. Главное, что преступная группа обезврежена и канал переправки на Запад секретной информации перекрыт.