— Живые и мертвые, камерадос, — воскликнул проклятый ацтек. — ведь Ольгер Бьернссон тоже хватил при рождении меда скальдов!

— Из-под орлиного хвоста, — грянул барсерк, — хоть ты не позорь мои седины!

— Нет у тебя седин, и не будет, не ври, — отозвался Аренк, — а вот арфа тут есть. Совсем случайно висела в простенке, а?

Он подал викингу темный от времени инструмент, похожий на огромный навесной замок, полукруг-резонатор, и дужка с загнутыми деревянными рожками, со светлыми серебряными струнами.

— Для меня, герой, — тихо сказала Сайха, но все услышали и примолкли.

— Для тебя… тонкая ель злата, — ответил викинг, пробежал сильными пальцами по струнам, выбив летучий серебряный аккорд.

— Только так… на северном языке не все поймут. Я переведу на ходу, ладно? Brinnande skep… [68] как лучше-то.

Перехватил арфу, словно готовился идти в атаку, и запел:

..Лицо мне все еще лижет жар

Горящего корабля.

Зачем мне был этот тяжкий дар,

Зачем чужая земля?

Я измерил ногами тысячи лиг,

Я видел сотни смертей,

И в каждой рвался последний крик

Нерожденных наших детей…

Я искал тебя в море, искал в траве,

Среди троллевых скал искал.

Чужая кровь на моем рукаве,

В моем теле чужой металл.

Мой дробитель шлемов [69] колол черепа

Как яичную скорлупу,

И вьюнком оплетала твоя судьба

Ледяную мою судьбу.

Нагльфар и Вальхалла не ждут меня,

Кормило не помнит руки.

Но тебя я вынесу из огня

С того берега смертной реки…

Даша и Данил вернулись к ней на такси.

Дверь хлопнула.

Даша сбросила туфли, скинула куртку, поцеловала его в прохладные, навсегда прохладные губы, и пошла снимать платье.

В самый, хорошо, почти самый неподходящий момент заиграл Данилов телефон, запиликал старый ирландский марш.

На экране высветился тот, кого Данил уж точно не ждал и не хотел услышать. Упырь Антон Иваныч.

— Да, слушаю, Антон Иваныч! По делу, я думаю? — с тревогой Данила разобрало и любопытство. Нечего тут политесы разводить.

— Вы простите, Даниил, пришлось побеспокоить. Видите ли, я сразу к делу, вы правы. (ну, благодарение черту) Через одного старого знакомого из Питербурха узнал. Кто-то вас видел и донес до ваших родителей. Видел здесь уже, после гм, кончины.

Они, бедные, в ажитации, и особенно ваша почте-енная матушка, — протянул высушенный голос в трубке, (Данил подумал, как же зря отговорил берсерка изничтожить манерного и после смерти аристократишку). Они хотят эксгумировать вашу могилу. Я просто звоню предупредить.

— Спасибо, — сквозь зубы сказал Данил, — вы просто ангел-хранитель, Антон Иваныч!

Отключился, мысленно добавив «старая ты антикварная перечница».

— Что там? — спросил Дашин голос, — звонили? Иди ко мне.

— Риэлторы насчет убогого жилища, ни мозгов, ни стыда, и ночью нет покоя, — сказал Данил, стягивая футболку.

Беспокоить занятых друг другом друзей своими личными хлопотами Данил не хотел. Имеют право на уединение, после стольких лет.

Оставался один, изворотливый и жестокий, такой и нужен.

С индейцем они встретились в маленьком кафе у маяка, в сумерках уже вспыхивал и гас его багровый глаз. Зеленая неоновая пальма на желтом острове на вывеске мигали в такт, и Данил даже расслышал исчезающее гудение газосвета. Стояло последнее, может быть, в году тепло, с моря соленый бриз нес слабое, не для человеческого нюха, йодистое зловоние подгнившей камки [70] . Сейчас бы с Дашей тут засесть и загулять, эх.

Подкатил багряный электрокар, поднялась лакированная дверца… правда, вместо черно-красной кожи ацтек оделся почти так как тогда, на охоте на невезучую пару… Данил и не хотел, но думал иногда, как могло не повезти ему и Даше, если бы. Если. Бессмысленное слово.

— Ну садись, юный барабанщик, — сказал индеец, кивнув официанту. Похоже, тут он бывал, впрочем, он побывал в каждом заведении города, подумал Данил, еще бы. Но с женщинами и совсем по другому поводу.

Аренк продолжал:

— Бутылку текилы, лайм, бутылку ягермейстера, лимонный чизкейк не совсем прокисший…(официант бровями изобразил оскорбленную невинность) тебе кофе?