— И где же? — Теаган смотрел очень внимательно.

Я ответил не сразу. В памяти что-то настойчиво вертелось… Актриска — почему я подумал именно это слово?

— В театре… в каком-то из столичных театров. — А потом я вспомнил и усмехнулся: — А последний раз — всего несколько часов назад. Именно эту девицу держал в объятиях жрец Сантори, когда вышел из храма Горних Вершин.

Половина лица Теагана непроизвольно дернулась, но уже через мгновение жрец казался, как и прежде, невозмутимым.

— Вы весьма наблюдательны, Рейн. Благодарю, — проговорил он. — Пожалуй, и впрямь нам стоит покинуть это место.

— Не понимаю, зачем камень решили покрыть позолотой, — проворчал я, отворачиваясь от «творения». — Может, в серых тонах все это смотрелось бы не так ужасно.

— Это не позолота. Статуя отлита из чистого золота, — отозвался Теаган.

— Что?! — я резко развернулся и опять уставился на эту пародию на богиню.

— Поэтому и магический полог — защита от тех, кто нечист на руку. Теоретически, в Обители таких нет, но… всякое бывает.

Про скудость золотоносных руд на территории Империи я знал, как и про то, что большая часть металла шла на создание самых тонко-настраиваемых амулетов, а остатки добычи получал монетный императорский двор. И тратить подобную редкость на статую, да еще столь мерзкую?

А потом я подумал о другом и лишь усилием воли подавил вспышку гнева. Не время и не место. Но вопрос я все же задал.

— Вы знаете, когда было решено ее создать?

Теаган посмотрел на меня чуть удивленно, но ответил:

— Все бумаги были подписаны где-то за неделю до моего возвращения.

— Подписаны Капитулом?

— Да. А это важно?

— То есть я правильно понимаю, что Церковь решила потратить огромные средства на эту… статую, — от ругательства я удержался с большим трудом, — именно в то время, когда десятки тысяч людей безрезультатно ждали помощи у ворот столицы?!

Теаган некоторое время молча смотрел куда-то в сторону, потом вновь взглянул на меня.

— То есть вы, Рейн, об этих людях не забыли?

— Естественно не забыл!

— И… что вы сделали?

— Что, по-вашему, может сделать обычный студент Академии, живущий в дормиториях?

— Обычный, вероятно, ничего… Я припоминаю, что, как ни странно, на данный момент только два Старших клана проявили участие к беженцам — Дасан и аль-Ифрит. А среди Младших решили взять к себе этих людей только те кланы, которые, тоже по странному совпадению, находятся с Дасан или аль-Ифрит в союзнических отношениях.

— Ничего странного, — проворчал я. — Я написал о ситуации с беженцами Амане… в смысле, дане Дасан… в самом же первом письме. Хотя Дасан и аль-Ифрит напрягли все ресурсы, они смогут расселить у себя только половину беженцев. Однако на носу зима и я представления не имею, что будет с остальными.

— Ни тот, ни другой клан прежде не славились благотворительностью, — проговорил Теаган задумчиво. — Удивительно.

— Меня куда больше удивляет другое, — сказал я резко. — Почему ничего не сделала Церковь? Она бы могла расселить всех несчастных за считанные дни, и ей бы точно не пришлось напрягаться!

— Пойдемте, — сказал Теаган и, не отвечая на мой вопрос, первым направился к дороге.

Какое-то время мы шли в молчании, потом он спросил:

— Вы вините меня за то, что я ничего для этих людей не сделал?

— Лично вас? — переспросил я. — Нет. Я не знаю всех ваших обстоятельств и возможностей, как я могу обвинять человека вслепую? Кроме того, в начале осени вы только вернулись из ссылки. Догадываюсь, что тогда ваше положение было весьма шатким. А сейчас… только вы сами знаете, можно ли вас винить за бездействие.

— Поначалу мое положение действительно было незавидным, — после паузы проговорил Теаган. — И, хотя со временем я смог что-то восстановить, серьезного влияния у меня все еще нет.

Ага, то есть возможность на равных спорить с настоятелем Первого Храма, командовать Достойными Братьями, арестовывать и допрашивать стражников — это несерьезно. Буду знать.

Вслух я этого, впрочем, не сказал.

— Но вы думаете, что я все равно мог помочь? — продолжил он.

— Знаете, — сказал я, — у меня есть хорошая знакомая, управляющая небольшой гостиницей. За лето она сумела устроить в столице два десятка беженцев. Из собственных денег заплатила за них в магистрате входную пошлину. Одного — парня с уродливым шрамом во все лицо, от которого шарахались люди — взяла к себе кухонным работником. Конечно, это мелочь по сравнению с теми десятками тысяч, которые остались за воротами, но когда придет зима, от холода и голода умрет на двадцать человек меньше.