Значит, проблема не только в ней, от души поигравшей перед Домом Правосудия. Собралась толпа. Пели запрещенные песни.

– Сказали, в чем тебя обвиняют?

– В нарушении порядка, точнее, мира. Ты ведь знаешь: «Нет мира – нет ничего!»

Мысли путаются. Нарушение порядка – не мятеж. За нарушение могут привлечь, если ты напился и разбил пару бутылок, что в Двенадцатом случается постоянно. Ленор Дав не участвует в заговоре, так что вряд ли ее станут пытать. Увидят в ней просто эмоциональную шестнадцатилетнюю девчонку, чей парень попал на Игры. Может, отберут у нее музыкальный ящик ненадолго или посадят под замок до окончания Голодных игр, пока страсти поулягутся. Надеюсь, ее не закуют в колодки на площади, как пригрозили, когда ей было двенадцать. То было четыре года назад, и с тех пор музыканты обзавелись поклонниками среди миротворцев. Многое зависит от того, насколько разошлась публика и как на это смотрит командир базы. И уж точно зря я хвастался сегодня тем, что продавал ему самогон. Теперь он может накинуться на нее с удвоенными силами.

– Драка была? Что разбили? – спрашиваю я.

– Какая разница? Завтра утром меня отпустят, а ты отправишься на арену. – Меня охватывает облегчение. Ее отпустят! Считай, погрозили пальцем, и все. – Мои дела совершенно неважны, – продолжает она. – И я точно не хочу провести наши последние мгновения, обсуждая, что там разбито. Разве только мое сердце…

Она злится и вот-вот заплачет.

– Эх, Ленор Дав… Прости, что все испортил! – Так и есть. Миротворцы не стали бы на нее нападать из-за того, что она пыталась помочь матери Вудбайна. По крайней мере, обычно так не делают.

– Ты?! Виновата лишь я – и поэтому ты там! Единицу ты тоже получил из-за меня! Как будто я убила тебя собственными руками – как мне теперь жить?

И поэтому она собирается покончить с собой? Теперь злюсь я.

– Прекрати твердить себе эту ложь! Если бы я не высовывался, ты отделалась бы парой синяков, но мы оба были бы в Двенадцатом!

– Нет, милый, все произошло совсем не так. Я перешла черту, о чем меня всегда предупреждали мои дядюшки. Я потеряла голову и начала кричать, и тогда ты… Ох, Хеймитч, не хочу жить в этом мире без тебя!

– И пытаешься сделать так, чтобы тебя повесили? Только попробуй, и тогда я… – Сделаю что? Я буду мертв и забыт, вот что, и ничего не смогу изменить. Я и сейчас чувствую себя таким беспомощным, что готов на все, лишь бы ее переубедить. Понятия не имею, что случится, когда мы умрем, но Ленор Дав верит, что ничто не исчезает бесследно, мы просто переходим из одного мира в другой, как музыканты из города в город. – Как в одной из твоих песен, мой призрак будет гоняться за твоим призраком и никогда не даст ему ни минуты покоя!

– Обещаешь? – В ее голосе чуть больше надежды. – Если я могу на это рассчитывать, то, пожалуй, вынесу многое. Чего я не вынесу… вдруг мы никогда не будем вместе?

– Мы будем вместе всегда, – убежденно говорю я. – Не знаю как, не знаю где – ничего не знаю, только чувствую это сердцем. Мы с тобой найдем друг друга столько раз, сколько нужно.

– Думаешь?

– Конечно. Только не пытайся сотворить какую-нибудь глупость – к примеру нарочно погибнуть. Оставайся в живых, играй свои песни, люби близких, живи полной жизнью! И я буду ждать на Луговине, когда ты придешь. Обещаю! Ладно?

– Ладно, – шепчет она. – Попробую. Обещаю!

Плутарх машет, пытаясь привлечь мое внимание, показывает на часы. Время истекло.

– Ленор Дав, люблю, огнем горю! Навсегда!

– И я тоже! Тебя, и никого больше! Как мои гуси, я выбираю пару на всю жизнь. Точнее, навсегда.

Мне следует сказать: нет, не надо тратить жизнь на то, чтобы горевать по мне, люби кого хочешь. Но я даже представлять не хочу сейчас, как ее целует другой. Пытаюсь проявить благородство, выдавить из себя нужные слова, и вдруг связь прерывается.

– Ленор Дав? Ленор Дав?

Ее нет. Оно и к лучшему. Моя девушка в безопасности. Я кладу голову лебедя на аппарат, словно спящего ребенка в колыбель – медленно и нежно. Прощай, моя любовь.

И лишь потом задумываюсь, как этот звонок вообще стал возможен. Никогда не слышал, чтобы трибуту удавалось поговорить с кем-нибудь из домашних, находясь в Капитолии. Встречаюсь глазами с Плутархом.

– Вы устроили звонок?

Он пожимает плечами.

– Есть у меня старый друг в Двенадцатом.

– Почему такой подарок? – спрашиваю я в полном недоумении. – Спорим, для вас это чревато крупными неприятностями?

– Ты прав. Если это откроется, отравленных устриц подадут уже мне. Я рискнул, потому что мне нужно заслужить твое доверие, Хеймитч. И, что важнее, мне нужно, чтобы ты доверял сведениям, которые я сейчас сообщу.

Я совсем запутался.

– Какие сведения?

– Как сломать арену.

Я в полном тупике. Плутарх? Плутарх знает про заговор? Теперь я не доверяю ни ему, ни плану! Могли ли нас с Бити записать во время отключения электричества, хотя камеры не работали? Установить «жучки» несложно. Как насчет микрофонов в букете из овощей? Тогда Плутарх может работать на Капитолий, попытаться вызнать у меня побольше и убить всех, кто причастен. Он устроил звонок с Ленор Дав, чтобы я ему доверял, чтобы поделился подробностями.