«Милая Моргелин!

Из дюжины бутылей вина шесть действительно по праву принадлежат тебе. Что же до нашего общего друга, который имел несчастье потерять кошелёк с твоими деньгами, то могу ответственно заявить следующее: трупы я оживлять не умею, так что придётся стерпеть…»

.

«Друг Рамбальдо!

За вино сердечно благодарю. У тебя есть ещё примерно две бутылки красного, чтобы отыскать потерянный кошелёк и вспомнить, для чего тебя вообще отправляли в столицу, а потом Моргелин протрезвеет, и никакая сила не сможет её удержать…»

.

«Ардульф, приятель!

Разумеется, я не верю в сказки впечатлительных селян о том, что якобы в хлев наведался огромный косматый волк, сломал ворота и гонял коров по округе до самого утра. Но мне не даёт покоя одна мысль: шесть бутылок я пожертвовал Моргелин ради спасения души одного хорошего человека, три припрятал, чтобы отметить окончание строительства – если оно состоится, одной лечу свои нервы. Но куда делись ещё две?»

.

Чем дальше, тем неразборчивей становился почерк. Ответы часто отсутствовали, но иногда на обороте письма виднелся отпечаток огромной волчьей лапы или пара накарябанных в спешке строк. Книжник листал всё быстрее, не позволяя вчитываться в переписку, пока не докопался почти до самого дна шкатулки и не извлёк на свет желтоватый, почти не помявшийся лист бумаги, на котором значилось:

.

«Друзья, этак мы ничего не построим, а терпение моё подходит к концу. Предлагаю встретиться в полнолуние и запечатать всё, что нам мешает работать.

Кто не явится, тот сильно меня расстроит, Моргелин.

Кто проспит встречу в лесу, тому я больше колтуны из хвоста вычёсывать не буду.

Кто сделает вид, что сего письма не получал, того я лишу денежного довольствия на два месяца вперёд и отлучу от кабака.

Сие письмо обращаю в птицу, и да облетит она земли и моря за один день и одну ночь.

Остаюсь искренне ваш,

Лобо Флорабелио,

злой колдун

.

P.S. Злой, злой, не сомневайтесь».

.

Это письмо Книжник прятать не стал – напротив, извлёк на свет, любезно позволил гостям ознакомиться с содержанием, а затем присовокупил ещё несколько длинных, заворачивающихся в свитки листов, издали похожих на списки покупок.

– В сих перечнях кропотливо перечислены все бедствия, которые господа Основатели решили впоследствии запечатать, – произнёс он значительно. И любовно расправил бумагу: – Взгляните только на то, как пляшут строчки, как разнится почерк! Судя по всему, почтенные Основатели писали попеременно. Правда, документ дошёл до нас немного надорванным, – с сожалением прибавил Книжник.

– Ещё бы, столько времени прошло, – пожала плечами Виттория. А сама подумала, что наверняка они выдирали друг у друга бумагу, пока записывали.

– Время ничего не щадит, – согласился он. И пробормотал: – И верхняя часть перечня, увы, отсутствует. Интересно, почему…

– Ну, если там были перечислены пороки самих Основателей – ничего удивительного, кто же такой компромат потомкам оставит? – автоматически откликнулась Виттория, всё ещё витая мыслями в тех стародавних временах, когда Лобо куролесил по окрестным лесам и холмам, которым предстояло только стать частью великого города.

– Вы так полагаете, госпожа Флорабелио? – уставился на неё Книжник поверх очков.

– Зная Лобо – не удивлюсь… – начала было она, однако под любопытным взглядом быстро сникла.

Говорить об уважаемом предке было как-то неловко; пожалуй, оттого, что во время таких бесед обычно всплывали всякие неподобающие детали. Всё равно что пригласить торжественных и мрачных гостей в семейный склеп, а потом на протяжении всей экскурсии то убирать забытые на крышке саркофага носки, то аккуратно задвигать в угол бутылки из-под пива, не забывая шугать чересчур настойчивых фамильных призраков.

Ни расслабиться толком, ни наследием погордиться – страшная, как сказал бы Лобо, запара.

– Не имеет значения, – смущённо кашлянул Книжник, вероятно, сообразив, что суёт нос мало того что не в своё, но ещё и в опасное дело. – Тем более что для нас важна одна-единственная строчка – вот эта, – и он постучал узловатым пальцем по бумаге с таким видом, словно там скрывались ответы на все возможные и невозможные вопросы.

Там значилось: «Дурные сны».

Виттория смотрела на эти два слова целых полторы минуты, но ничего умного в голову так и не пришло; она оглянулась на зевающего Рю, на довольного собою хозяина лавки и кротко спросила: