По сторонам от шоссе замелькали дома — по большей части брошенные, многие со следами пуль и осколков на фасадах. Роман загнал «Фольксваген» в переулок, заглушил мотор и без сил откинулся на спинку сиденья. Время, конечно, поджимает, но… выброшенный в кровь адреналин весь сгорел, оставив после себя ватную слабость и дрожь в руках. А значит — прежде чем срываться и куда-то бежать, стоит перевести дух и немного подумать. И для начала — попробовать связаться с редакцией.

Попытка результата не принесла — то ли захватившие город бармалеи довели до логического конца борьбу с сотовыми вышками, то ли в районе попросту вырубилось электричество, но только на индикаторе сети не было ни одной ступеньки. Обидно, конечно, но отчаиваться рано — может, хоть в порту будет связь, или удастся договориться с каким-нибудь счастливым обладателем спутникового телефона? Жиденькая пачка баксов в кармане и пластиковые карты нескольких, по большей части, арабских банков, давали в этом плане некоторую надежду на успех.

Дождавшись, когда трясучка в руках поутихнет, Роман решил произвести ревизию имущества. Опытный репортёр, он привык в своих командировках обходиться минимумом необходимого — особенно, когда ехал в такие вот даже не горячие, а раскалённые, пылающие точки. Небольшой тактический рюкзак с парой смен белья и запасной одеждой, ноутбук, мощный повербанк, пластиковый пакет с туалетными принадлежностями, персональная аптечка, швейцарский армейский нож-мультитул в боковом кармашке, фонарик — давно отработанный и неизменный от поездки к поездке набор, способный упростить жизнь почти при любом повороте событий.

Увы — не на этот раз. Две или три пули калибра двенадцать и семи десятых миллиметра прошили заднюю дверь и угодили прямиком в заветный рюкзак, приведя большую часть его содержимого в полнейшую негодность. Из всего имущества сохранился только «Викторинкс» — Роман засунул его в карман, добавил половину упаковки промедола — всё, что осталось из распотрошённой прямым попаданием аптечки, — и оглядел салон. Зрелище было унылое — в машину угодило не меньше полутора десятков пуль, нкаким-то чудом не затронув крышку бардачка — а значит, и его содержимого тоже.

Так, что там? Полулитровая пластиковая бутылка воды — то, что нужно! Роман опорожнил её одним духом — такой ситуации он предпочёл бы энергетик, но спасибо и на том, пить хотелось невыносимо.

Что там ещё? Скомканный платок-куфия — полезная, даже необходимая вещь. Роман сразу намотал его на шею — пробираясь по городу лучше закрыть лицо, чтобы хоть издали сойти за местного жителя. Несколько туристических проспектов на арабском и английском он оставил без внимания. Вскрытая пачка влажных салфеток — в карман, вещь полезная… Повербанк, наполовину разряженный, но исправный… кнопочный телефон… так, работает, и симка есть, пригодится… а это что?

Пистолет. Компактный, поблёскивающий на гранях вытертым до белизны металлом, в кожаной открытой кобуре. Роман сразу опознал модель — итальянская «Беретта» довоенного, ещё тридцатых годов, выпуска. Не то, чтобы он так уж увлекался огнестрельным оружием — хотя представление имел, да и стрелял неплохо, — просто в своё время поинтересовался, что за пистолет в комедии «Бриллиантовая рука» передал главному герою милиционер. Этот самый ствол и лежал сейчас у него на ладони.

Ну, Мубарак, ну жук… где, интересно, он раздобыл эдакий раритет? Роман выщелкнул магазин, оттянул затвор — пусто, покойный был не слишком предусмотрителен — хотя чем бы помог ему лишний патрон в стволе против крупнокалиберного пулемёта?.. Всего патронов восемь — популярные когда-то браунинговские 7,65x17 — и, в отличие от тех, что вручил Семёну Семёнычу Горбункову капитан Иван Михалыч, не холостые.

Больше боеприпасов, ни россыпью, ни в пачке, в бардачке не нашлось, как и запасного магазина — если он и был у покойника, то держал тот его при себе. Что ж, придётся довольствоваться тем, что есть… Роман прицепил кобуру на ремень, но потом, подумав, примотал её к лодыжке скотчем, обнаруженным тут же, в бардачке. Вытянул ногу — вроде, незаметно, и вытаскивать, если что легко… В своих многочисленных командировках он всеми силами избегал любого оружия — опыт подсказывал, что ничего, кроме проблем, журналисту оно не принесёт, хоть в его собственных руках, хоть в чужих, времена «лейки, блокнота и пулемёта» миновали безвозвратно. Но здесь, в городе, охваченном гражданской войной, должным образом оформленная аккредитация не значит ровным счётом ничего. Так что пусть будет, главное — не забыть вовремя избавиться от ствола до того, как он ступит на берег Кипра. Цивилизованные сотрудники эмигрантских служб Евросоюза вряд ли оценят такой багаж…

Ну что, пора? Роман охлопал карманы, переложил удостоверение Красного креста в нагрудный карман — чтобы при необходимости вытащить его медленно, двумя пальцами, и сразу задрать руки вверх, — российский паспорт и пачку купюр наоборот, запрятал поглубже, за пояс, под рубашку. Вылез из машины — и, озираясь, зашагал по переулку прочь от шоссе, стараясь держаться поближе к стенам домов. До порта, прикидывал он, можно добраться за полчаса быстрым шагом, и если отряды вооружённой оппозиции ещё не успели занять припортовые кварталы, то есть шанс успеть до отхода баркаса.

II

— … Уходили мы из Крыма среди дыма и огня… — промурлыкал под нос себе Роман. Эта строка запомнилась Роману по известному советскому ещё фильму. Нет, не так — в фильме её не было, а имелся только душераздирающий эпизод с плывущим за пароходом конём. Роман наткнулся как-то в Интернете на пост, где утверждалось, что создатели фильма вдохновились стихами поэта-эмигранта Николая Туроверова, заинтересовался, проверил — верно, есть такие стихи! А вот с чего они пришли ему в голову именно сейчас — это был вопрос. Хотя… почему бы и нет? Конь, правда, не плывёт в кильватерной струе, корма рыбацкой посудины ниже, чем у французского парохода, и сам он не стреляет с этой кормы в конскую голову, давясь от слёз, чтобы потом и себе пустить пулю в лоб… Зато остальное похоже: забитый людьми пирс, крики, рыдания, стрельба, дымные столбы, поднимающиеся над городскими кварталами. И даже длинные, тоскливые гудки, которыми обмениваются стоящие в гавани суда. Небо над головой, бездонное, пронзительно голубое, в точности, как над Севастополем, куда Роман наведался этим летом, во время отпуска. А ещё — ощущение подступившей беды, от которой только и остаётся драпать, сломя голову.