Шрифт:
Увы, создать такое федеральное бюро Миша не может. Ему приходится надзирать за всеми внутренними делами империи. А именно: за промышленностью, медициной, почтой, статистикой и многим-многим другим, включая казенную добычу соли. Еще собирать сведения о лицах, прибывших из-за границы и отбывающих за границу. Контролировать состояние дорог и порядок на них. Еще следить за театральным репертуаром. И собирать сведения обо всех преступлениях и происшествиях…
— Может, хватит перечислять? — возопила я, неосторожно спросив супруга: «Чем ты занят в новой должности?»
— Мушка, ты уже устала слушать, а я назвал почти половину, — вздохнул Михаил Федорович.
Один плюс в новом статусе супруга все же был: доступ к экономической статистике. Не то чтобы он собирался им злоупотреблять, но теперь я знала, какая казенная мануфактура работает в убыток, а какая нет. Инсайд — наше всё.
Пока что супруг смог осуществить лишь одну частную реформу. На свой страх и риск разослал циркуляр во все губернии, в котором напомнил, что смертной казни в Российской империи нет, поэтому гибель при наказании кнутом недопустима. Палач, у которого за год никто не умрет, получит премию в 100 рублей. Лучше было бы отменить кнут совсем, но нынешний царь меньше всего годился на роль реформатора даже в такой простенькой гуманной новации.
Глава 3
Итак, в Царское Село я отправилась одна. Меня ждал не сам царь, а старый знакомый — Карамзин, первый официальный историограф, или «истории граф», как иногда объявляли его лакеи во время визитов в частные дома.
Какое-то время я сама была настроена скептически: близость к царю, гранты, гонорары от издательских трудов. Доил родную историю, как корову, неплохо устроился!
Этот скепсис был наследством прежнего мира. Здесь, разобравшись в современных реалиях, я поняла: Карамзин — герой, не меньше Колумба. У обоих езда в незнаемое, но генуэзец хотя бы сулил королю с королевой золото и пряности. А тут: «Намерен забросить беллетристику и писать историю». Да еще ему пришлось идти к царю через Аракчеева, объяснять необходимость проекта. И преуспеть. Мне, чтобы выходить на переговоры с волжскими олигархами, пришлось спасать тонущих детей.
Благодаря этим раздумьям я поняла подход к Карамзину. Прислала письмо — необходимо встретиться. Была приглашена и пожаловала.
Разговор оказался сугубо деловым. Восторги «как славно, что вы спасли людей в ноябре» не заняли и двух минут. Да и то Николай Михайлович поглядывал на меня с нетерпением: к какому разговору эта прелюдия? Понимал — просто так «золотая барыня», как меня недавно обозвали в какой-то газетенке, пустив тем самым прозвище гулять по салонам и дорогам, не приехала бы.
— Вы согласны, что государь утратил вкус и волю к жизни? — прямо спросила я.
— Не спорю, — вздохнул Карамзин.
— При этом Россия помнит, что законные права на престол имеет старший брат, Константин. Но верховная власть назначена государем среднему брату, Николаю…
Взгляд историографа был великолепен. Будто всадник выхватил саблю, взмахнул — рубануть, не жалея плеча. Но вернул клинок в ножны. Не стал спрашивать, откуда я знаю содержание секретного документа. Только быстро кивнул: да, мне известно. А интерес перешел в страх.
— Россия не знает, что царствовать предстоит другому царевичу, и в день кончины государя начнется присяга Константину. Мы на пороге смуты. Кому, как не вам, знать, что смута всегда наступает внезапно? — произнесла я со зловеще-пророческой интонацией.
— Вы хотите, чтобы я убедил государя опубликовать его тайное решение? — произнес Карамзин с непритворным отчаянием. Тот случай, когда собеседник думает о валидоле, увы, пока еще не изобретенном лекарстве. Жаль, что лекарства от самодержавной упертости еще почти сто лет не изобретут. А когда придумают, так лучше бы не надо…
— Мы оба понимаем, что убедить его невозможно, — поторопилась ответить я. — От вас требуется не менее трудное, зато выполнимое дело. К началу нынешней осени дописать «Историю» до 1613 года: до избрания царя Михаила Земским собором. Именно написать — допечатную подготовку и выпуск я осуществлю своими силами. Сделаем роскошное издание, какого еще не видела просвещенная Европа. С цветными иллюстрациями. И другое издание, попроще, с черно-белыми, но четкими. Надеюсь, вы доверяете моей типографии?
И протянула собеседнику недавно напечатанный атлас с тем самыми невиданными доселе цветными иллюстрациями.
Психологическая ловушка! Карамзин взял чудесную книгу, с интересом раскрыл, пролистал. Кивнул — да, такого прежде не видел. На минуту погрузился в книгу, как завзятый читатель. Вынырнул и вспомнил о моем предложении.
— Эмма Марковна, для чего это нужно?
Хорошо, когда ответ не начинается с «это невозможно»!
— Николай Михайлович, известно, что самые первые и, безусловно, внимательные читатели вашей «Истории» — царствующая фамилия. Вот этим читателям необходимо напомнить, что царь — основатель династии был избран свободными сословиями России. А не получил трон по наследству или завоевал, как его французский современник Генрих IV.