Отвечаю в тон и звонко хохочу, и близняшки из девятого с завистью и ужасом оглядываются.

Несмотря на склонность к полноте, глубоко посаженные глаза и мелкие темные кудряшки, Рюмин считается первым парнем в поселке Сосновое — он веселый, отмороженный и без лишних раздумий пускает в ход кулаки. По нему сохнут девчонки со всей округи, однако меня с ним связывает крепкая, проверенная временем дружба.

За выходные снег окончательно растаял, теплый ветер треплет волосы, взвивается ввысь и бьется в кронах вековых сосен. В домах вдоль центральной улицы кипит жизнь: хозяйки начищают окна, звучат хиты попсовой радиостанции, гремят цепями дворовые собаки, плачут дети, которым предстоит поход в детский сад.

Впереди белеют стены православной церкви, а рядом с ней притулилась наша ветхая кирпичная двухэтажная школа.

Время в Сосновом будто не движется, здесь никогда ничего не случается и не меняется — однако из ряда вон выходящее событие две недели назад все же произошло. Нашу директрису Анну Игнатовну, ту самую Брунгильду, энергичную и еще не старую, прямо на рабочем месте разбил инсульт — теперь она лежит дома парализованная, и дважды в день к ней приезжает соцработник из Задонска. Поговаривают, что дела у Брунгильды плохи, к работе она уже не вернется, значит, в следующем году из районного бюджета не выделят средства на школьный ремонт.

Становится невыносимо грустно: неужели построенная в позапрошлом веке школа, как и Брунгильда, доживает последние деньки?.. Больше никто о ней не позаботится и, после нашего выпуска, ее точно закроют, а немногочисленных сосновских учеников переведут все в тот же Задонск — наш райцентр.

— Да, жалко Брунгильду… — шмыгает носом Илюха и глухо цедит сквозь зубы: — А Маринушка, дочура ее, и правда с гнильцой — бросила беспомощную мать в беде. Хотя… Лучше пусть эта шалава сюда не суется.

Когда-то давно, в далекой юности, Марина чуть не увела из семьи Илюхиного отца. Слухи до сих пор змеями ползают по округе, но я не придаю им значения — ну было и было. Про нас тоже многое сочиняют.

— Так она же где-то в Москве живет, Илюх. Да и отца твоего давно нет на этом свете.

— И хорошо, что в Москве. Иначе я бы всей ее семейке устроил «дольче виту».

— Рюмин, Ходорова, здорово! — нас нагоняют Ринат и Владик, радостно скалятся и затягиваются сигаретами, и я, степенно кивнув им, спешу к поросшему мхом крыльцу.

— Лера, доброе утро! — Завидев меня, девчонки бледнеют, перестают чесать языками и благоговейно улыбаются — я прекрасно знаю, как они на самом деле ко мне относятся, но мой статус незыблем. Я работала на него девять гребаных лет, и теперь имею полное право почивать на лаврах. Так что девочкам тоже хватает снисходительного кивка.

— Лера-холера! — орет выросший откуда-то из-под земли конопатый первоклашка, и я злобно шиплю:

— Потеряйся, убогий.

Илюха тут же хватается за его и без того красное ухо и с хрустом выкручивает.

— Че ты сказал, шкет? А ну извинился! Быстро! Косарь с тебя завтра, в это же время, понял? Кому-нибудь пикнешь — завалю.

Мелкий ноет, послушно просит прощения и, накрыв пострадавшее ухо ладошкой, отбегает на безопасное расстояние. А зазевавшуюся в проеме лохушку Ингу я сама со всей мочи дергаю за патлы и, под ее громкий стон, сметаю с пути решительным тычком в ребра.

Нужный градус страха поддержан, школьная жизнь продолжается своим чередом. И пусть однообразие иногда вызывает желание взвыть, оно же успокаивает и обнадеживает.

Я сажусь за третью парту в первом ряду, выуживаю из сумки учебник и, полистав, нахожу нужный параграф.

Звенит охрипший звонок, грохот стульев и крики учеников смолкают — только ошалевшая муха жужжит между пыльными рамами да математик с упорством маньяка скребет мелом по доске.

Бесшумно раскрывается дверь, и в кабинет торжественно вплывает наша классная, за ней следом вваливается высокий русоволосый парень в черном костюме с иголочки и кипенно-белой рубашке. Уставившись в пол, он смиренно замирает за плечом Раисы Вячеславовны, и душное помещение заполняет шепот и гул голосов. Грянула сенсация местного значения: в конце учебного года к нам определили новенького!..

Впервые за все десять лет.

Я стараюсь не показывать интереса, да новенький его и не вызывает — обычный напряженный ботан в скучных шмотках и со спортивным рюкзаком.

Разочарованно усмехаюсь и барабаню длинными ногтями по столу, но парень вдруг поднимает голову и враждебно пялится.

Надо же: а он неплох…

Заглядываю в его темные, будто совсем без радужки, глаза и обжигаюсь об осознание: нет, он обезоруживающе, убийственно красивый. Дерганый. Сложный. Нездешний. Другой…