Шрифт:
– Совет вам да любовь. Заглянешь ко мне завтра, я тебе еще на обзаведение денег дам. Поняла?
Устя себя чувствовала в ответе за холопку.
Хоть Настасья и дрянь, да не такая, как Верка. Да, полюбовницей у боярина была, так не по доброй же воле! И гоголем по двору не ходила, и боярыне не дерзила… почти. А что было, так то с отчаяния. Батюшка-то у Устиньи не бог весть какой красавец. Мало от него девчонке радости.
А приневолит – и не откажешься.
Сейчас Устя это понимала.
Верка – та готова была на купол храма влезть и оттуда орать от счастья, что боярин ее выбрал. Смотрела презрительно, подарки клянчила, наушничала, подличала.
Настасья просто терпела.
За то Устя ей помочь и собиралась.
– Боярышня! Я для вас… что хотите сделаю!
– Спасибо, Настасья. Да есть у меня все, разве с платьями мне поможешь. Такую вышивку, как ты умеешь, никто не повторит, руки у тебя золотые.
Настасья вздохнула:
– Добрая ты, боярышня. Дай бог тебе жениха хорошего. Царевича-королевича…
Устя поморщилась.
Царевича… дал уже! Отворотясь не насмотришься!
– Али не по норову он тебе? – прищурилась Настасья.
Почему Устя откровенничать решила? Она и сама не знала.
– Мое дело отца слушать. А люб, не люб… что у меня воли, что у тебя.
– И то верно, боярышня. Неуж не люб никто? Сестра твоя – та себе милого дружка нашла, а ты, смотрю, нет.
– Сестра?
– Не знала ты?
Устя головой качнула.
Прабабушка говорила про Аксинью, да Устя попросту забыла. Тут все одно к одному и легло. Батюшка приехал, прабабушка уехала, потом боярин Раенский с визитом… теперь вот все подворье на ушах стоит. Платья шьют, суетятся…
– Я и не подумала. Говори, что знаешь?
Настасья тоже таить не стала:
– Знаю. Встречаются они малым не каждый день на сеновале.
– Ох, Ксюха!
– Вроде как до бесчестья у них не дошло. Но Егор…
– Егор тоже знает?
– Тут такое дело, боярышня…
Настасья рассказывала честно.
Конюх Егор ей люб был давно. Только вот он холоп, она холопка, над ними боярская воля. Куда тут денешься. А потом еще люба она оказалась боярину.
Егор тогда чуть с ума не сошел, Настасья его кое-как утешала. Говорила, что натешится с ней боярин да и выкинет. А коли сейчас попробовать у него игрушку отбить – пропадут они оба.
Егор умом все это понимал, а сердце-то не каменное!
Вот и бегала к нему Настасья, боялась, что любимый натворит что-нибудь… а бегать-то как? Скажет кто боярину, что полюбовницу он с конюхом делит, – обоим головы не сносить!
Приходилось таиться да по сторонам оглядываться.
Вот в одну из ночей Настасья и заметила Аксинью. Которая точно так же кралась, оглядывалась – и направлялась на сеновал.
Какая бы женщина устояла?
Настасья исключением не оказалась. Егор ее в ту ночь не дождался, Настасья занималась более важным делом. Подсматривала и подслушивала.
Как она поняла, Аксинья и Михайла…
– КТО?!
Устинье чуть дурно не стало.
– Михайлой она его зовет, боярышня.
– Ох-х-х-х-х…
– Никак знаешь ты его?
– Волосы светлые, глаза зеленые, высокий…
– Глаза не видела, темно было. А волосы светлые и высокий. И вроде как из царевичевых ближников он, сам говорил.
– Он…
– Боярышня?
Устя дышала. Ровно и размеренно.
– Ты… уф-ф-ф говори, Настасья. Уф-ф-ф… Слово даю, уф-ф-ф-ф, молчать буду. Уф-ф-ф-ф… Дурной то человек…
Настасья только головой покачала.
Чудит боярышня. А и то, коли сестра с каким поганцем свяжется, тут всем достанется.
– Он ей рассказывает, как любит. И она ему тоже. Целуются иногда. А вот до греха плотского у них вроде и не дошло. Она бы и не против, да он останавливает.
– Сволочь. Уф-ф-ф-ф…
– Может, и так, боярышня. Встречаются они не так чтобы часто, но раз в пять – десять дней увидятся обязательно.
Устя медленно кивнула. Сердце чуточку успокоилось, черный огонь внутри больше не обжигал.
Ах ты ж мразь такая!
Что ж ты с моей сестрой-то делаешь?! Ненавижу, Жива-матушка, как же я его НЕНАВИЖУ!!! До крика, до воя, до черной волны, которая застилает разум, стоит только ту черную ночь вспомнить – и вой к небу рвется, ровно волчий.
Не спущу-у-у-у-у-у!
Не прощу-у-у-у-у!
И за сестру – тоже спрошу!
– Как Михайла на подворье к нам попадает – знаешь?